Книга Нигилист-невидимка, страница 77 – Юрий Гаврюченков

— Сколько лет, дружище! – воскликнул он. – Привёл пополнение, чтобы костям старого Штольца было не одиноко?

Поднялись к скамейке, сели под соснами.

— Выходишь в город? Не страшно?

— Пусть меня боятся.

— Ой, ой, – покачал головой Ежов. – Кого ты хотел удивить и чем?

— Как можно, – с холодной иронией парировал Савинков, как было принято между друзьями до ареста, и продолжил, памятуя навет Пшездецкого. – Полагаю также неуместным вникать в настоящие причины моего визита.

— Полноте! – замахал руками журналист. – Чтобы до такой степени ужраться, гм… упиться революционной борьбой, это надо постараться, дорогой. От тебя посейчас перегаром тянет. Нетрудно догадаться, куда ты ходил. Товарищей проведать. А что нового человека привёл, свидетельствует о том, что пьянствовал у Пшездецкого.

Ошеломлённый тем, как моментально его раскрыли, Савинков постарался сохранить лицо игрока в покер и переменил тему.

— Общался вчера с Тетерниковым, встретились на бульваре.

— Нашёл, кого приветствовать, – по челу Ежова промелькнула тень. – Если у человека нет ни способностей, ни таланта, он может идти учить других людей. Дети всё стерпят. Они безответные. Их чем меньше нагружаешь, тем им лучше.

— Не любишь Фёдора Кузьмича? – спросил Савинков. – Впрочем, он тебя едва ли тоже любит. Он никого не любит.

— Тетерников – деградант и самый гнусный из всех сатанистов нашей эпохи, – на удивление серьёзно отрекомендовал репортёр. – Более гнусной души я не встречал, притом, что доводилось заглядывать в мрачнейшие топи человеческого дна.

— Боишься его?

— Же мандраже, – поёжился Ежов.

— Ты его, наверное, даже читал? – не упустил случая подколоть безграмотного репортёра Савинков.

— Имел неосторожность, теперь каюсь. Тетерников выглядывает из своего адского мира и доносит до нас мумифицированные ужасы, о которых всецело ведомо только пребывающему на той стороне, – нервно передёрнулся всем телом Ежов. – Лучше бы он там и оставался весь целиком. Не слушай ты его, камрад, он тебя плохому научит. Урождённый горемыка, для которого мир лежит во зле, разве может научить чему хорошему? Напуганный жизнью, он изо всех сил пугает других, чтобы одному страшно не было.

— При этом пишет как бог.

— Бог так себе писал, – Ежов откинулся на спинку, заложил большие пальцы в проймы жилетки, покачал ногой. – Можешь ознакомиться с Ветхим Заветом. Первые пять книг продиктованы Моисею Господом, и как раз в них отсутствуют всяческие литературные достоинства.

— Быть может, перевод плохой? – нашёлся Савинков.

— Я в оригинале читал, – репортёр принялся качать головой, будто припоминая что-то. – Мы изучали Тору в ешиве.

— Камрад, ты не нигилист, ты позёр, – вздохнул Савинков.

— Жизнь – фарс! – репортёр кисло усмехнулся.

Савинков так и не определил для себя, мог ли быть Ежов соглядатаем тайной полиции. По речам не распознал и, прокручивая обратным числом предшествовавшие аресту действия репортёра, ничего подозрительного не обнаружил. Он избегал голословных обвинений в духе Пшездецкого. Неосторожно брошенное слово запросто могло положить конец отношениям, а то и жизни. Как юрист, Савинков предпочитал собрать доказательства и лишь потом выдвигать обвинение.

Против слов Пшездецкого свидетельствовали следующие факты: всё это время Ежов знал, что графиня прячет беглого, но на дачу даже будочник не заглянул; столько лет скрывать при доносчике подозрительную техническую работу в подвале было практически невозможно, однако Воглев и Юсси относились к Ежову вполне доверительно; и он состоял курьером Центрального Комитета, а уж там должны были уметь разбираться в людях.