Книга Парень не промах, страница 112 – Юрий Гаврюченков

— Петлицын, – сказал длинный, чернявый, и сразу насупился.

По заводскому обычаю, когда в цехах огромное количество народа и можно запомнить только фамилию, иного обращения они не ждали.

Распределительный конвейер выплюнул из спортзала очередную группу – с Чирковым и Бергом.

— А быстро тут, – флегматично заметил Эрих.

— Без соли распределяют. – Чирков сунул руки в карманы. – Узнаю кадровую службу.

— Пошли искать наш транспорт.

На стадионе шло движение. Рычали моторы, густо пахло выхлопными газами. На поле закатывались пустые машины, из ворот выезжали гружёные. Того и гляди, попадёшь под колёса.

Группы шли вдоль разномастной шеренги, пытаясь издалека определить свой транспорт, но в пестроте глаза разбегались, и обнаружить можно было, буквально уткнувшись носом.

— Наша, – указал Чирков на голубой фургон с надписью «Хлеб».

— Номер «Гэтринадцать – шестьдесят девять», – сверился Эрих Берг. – Всё правильно.

Панову со своей группой пришлось зайти в конец ряда, прежде чем отыскали красную полуторку «АМО-Ф-15» с лихой надписью «Мясо».

— Как у палача рубаха, – отпустил Исаков.

— Наш – сразу видно, – горделиво подчеркнул Вася и своим авторитетом пресёк шуточки в зародыше.

Участковый, который знал, куда ехать и как подъезжать, сел в кабину. Остальные забрались в кузов. В фургоне было сыро, темно, пахло убоиной. По стенам на цепях болтались крюки. Машину срочно пригнали с комбината, не приводя в порядок, а только бросили на пол несколько досок, чтобы было, куда присесть.

Захлопнули дверь и очутились во мраке. Рянгин стукнул ладонью по кузову. Мотор зарычал, машина затряслась, потом дёрнулась взад-вперёд, закачалась. Наверное, куда-то поехали.

Пять параллельных улиц – Плуталова, Бармалеева, Подрезова, Подковырова и Полозова – образовывали на Петроградском острове кварталы, с Гражданской войны и разрухи печально известные временным заселением незарегистрированных граждан. Колодей и Бодунов могли бы припомнить, как с боем вышибали из подвалов и руин отчаявшихся тёмных субъектов, которым нечего было терять, и они отстреливались до последнего патрона.

Такое было время. Деревянные постройки после революции разобрали на дрова нуждающиеся граждане. Опустевшие дома скоро обветшали и треснули без человеческой заботы. Они разваливались сами по себе и быстро – год безлюдья шёл за четверть века нормальной эксплуатации. А таких годов в Петрограде было два – 1918-й и 1919-й. Для тех, у кого это происходило прямо на глазах, слово «разруха» сделалось наполнено зримым, проверенным на ощупь смыслом, и в устах этих людей имело вес.

С тех пор минуло десять лет крепкой власти и советского строительства. Останки умерших домов снесли, мусор вывезли. Но пережитки прошлого вцепились в уцелевшие флигеля и каретники, как грибница в трухлявое дерево, при новой экономической политике распространяя в сердце города сладковатый смрад морального разложения, финансовой нечистоплотности и неизбежно связанного с ними насилия над личностью и телом. Петроградская сторона кишела заведениями самого разного назначения. Рестораны и ресторанчики. Многочисленные публичные дома. Мелкие ночлежки, в которых гуляки могли не только лишиться кошелька, но зачастую – получить постель, закуску и дефицитную в предрассветный час выпивку. Под землёй пролегали извилистые подвалы, в которых потерявшие реальность утром с удивлением обнаруживали самих себя, а иногда их находил дворник и вызывал труповозку. На такой подкормке возрастали пережитки прошлого и, подобно грибам, размножались, маня на тусклый огонёк дешёвого порока одураченную молодёжь. Всё было в руках частника.