Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 24 – Василий Загорский

Отступив на шаг от картины, самодержец повернулся к Гончаровой. Взгляд его скользнул по лицу Натальи Николаевны, по длинной шее, безукоризненным фарфоровым плечам, опустился к шелковому светло-персиковому платью, вернулся обратно к лицу. Гончарова все еще не поднимала глаз – и не только от робости перед его величеством, а и потому, что стеснялась: очаровательные глазки ее слегка косили. Впрочем, по мнению многих, это только добавляло ей пикантности. Так же казалось и царю, однако делать комплимент ее глазкам было бы не вполне комильфо^[6]: все же он не уланский офицер, а она не белошвейка. Поэтому комплимент его прозвучал несколько сдержаннее, чем хотелось бы ему самому.

— Сударыня, вам очень идет это платье, – галантно проговорил император. Государь во всем стремился не отстать от своего покойного брата Александра Первого, в том числе и в куртуазности, чем, разумеется, пленял сердца не только дам, но и всех своих подданных, – так, во всяком случае, говорили ему придворные.

— Ваше величество. – Гончарова очаровательно зарделась и присела в глубоком реверансе.

Хороша, ах, как хороша! И ведь это уже не юная барышня, а матрона, мать четырех детей. Правда, некоторые полагают, что женщины по-настоящему расцветают только после родов. Ну, это, верно, зависит от женщины: красавица – всегда красавица, но красавица юная всегда предпочтительнее зрелой женщины. Правда, Пушкина еще достаточно молода, всего двадцать пять лет. Достаточно для чего? – спросите вы. Ах, это бестактный вопрос, и уж никак не следует задавать его русскому царю: в таких случаях надо ухватывать суть самому, без разъяснений.

Гончарова молча ждала, когда заговорит его величество. Она как будто смущена была взором императора, в котором читалось столь явное восхищение, что, окажись тут императрица Александра Федоровна, даже она при всем ее уме и выдержке могла бы возревновать.

Император не отказал себе в удовольствии немного продлить волнующую паузу, затем взгляд его стал озабоченным и, как копье, вонзился в бедную женщину.

— Сударыня, – проговорил он значительно, – выслушайте меня и отнеситесь к тому, что я вам сейчас скажу, со всею серьезностью.

Голубая жилка на лебединой шее Натальи Николаевны дрогнула, и вся она затрепетала, словно птичка в когтях кота.

— Да, ваше величество, – сказала она чуть слышно.

— Сударыня, – продолжал он важно, – смею думать, что вы достаточно меня знаете. Компасом моим всегда служила моя совесть. Я иду прямо своим путем и исповедую простые и благодетельные жизненные правила. В остальном же во всем полагаюсь на Бога и хочу, чтобы так делали и добрые мои подданные.

Сказанные слова чрезвычайно понравились самому самодержцу. Он хотел, чтобы подданные чтили в нем благородную простоту и отнюдь не считали ее фельдфебельской прямолинейностью, как у отца его, светлой памяти Павла Первого, то ли шарфом задушенного, то ли пристукнутого табакеркой, словно случайно забежавшая в дворцовые хранилища мышь.

Нынешний помазанник Божий старался вести себя демократично и даже, отправляясь к императрице, говорил окружавшим его придворным: «Иду к своей бабе». Манеры такие отнюдь не фраппировали общество. Приблизительно так выражались все аристократы, а звать жену супругой считалось моветоном, позволительным лишь малограмотным мещанам.