Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 25 – Василий Загорский

Гончарова, слушая Николая Первого, стояла неподвижно, потупив взор. Голос императора набрал силу и вместе с тем зазвучал как-то особенно вкрадчиво.

— Позвольте сказать, сударыня, что я всегда любил вас и люблю сейчас…

Наталья Николаевна вздрогнула, как от удара плетью.

— Да, – продолжал император лукаво, – любил и продолжаю любить совершенно искренне, как очень добрую и умную женщину. И нынче я хотел бы поговорить с вами о судьбе мужа вашего, камер-юнкера Пушкина.

Гончарова, удивленная, подняла глаза на самодержца. По губам его величества скользнула самодовольная улыбка.

— Вы удивлены? Но удивляться тут нечему. Я ценю его талант стихотворца и строй мысли доброго христианина, который он усвоил в последние годы. Как все мы знаем, по молодости лет он баловался богохульными стишками, но после совершенно отрекся от них. Именно по этой причине мне особенно больно слышать комеражи^[7], распространяемые в свете относительно вашей красоты и вашей…

Тут он умолк на секунду, затем закончил как будто с некоторым усилием:

— …вашей ветрености.

Вся краска отхлынула от лица Гончаровой.

— Ваше величество, я верна своему мужу, – пролепетала она.

Государь кивнул. Он знает об этом лучше кого бы то ни было. И, однако же, злые языки позволяют себе сплетничать относительно нее и этого молодого кавалергарда, как его… д’Антеса-Геккерена.

— Он ведь, кажется, недавно женился на вашей сестре, Екатерине Николаевне, – прервал сам себя император.

— Да, ваше величество.

— Но продолжает свои ухаживания за вами, не так ли?

Гончарова молчала. Молчал и царь, не отводя от нее взгляда.

— Скажите, молодой Геккерен действительно в вас влюблен или это просто распущенность молодого офицера, увы, столь часто встречаемая в высшем свете? – наконец выговорил он.

Гончарова опустила глаза, не в силах вынести пронизывающего взора самодержца.

— Прошу вас, сударыня, ответьте на мой вопрос.

Гончарова сделала над собой усилие и чуть слышно пролепетала:

— Он так говорит. Говорил раньше… – тут же поправилась она.

— А что же теперь? Он все еще преследует вас?

Она взглянула на него умоляюще.

— Нет, ваше величество, но он так смотрит…

В некотором раздражении Николай Первый заложил руки за спину и повернулся к окну.

— Он смотрит, – повторил царь, не глядя на Гончарову. – И этого довольно, чтобы внести в вашу душу смятение. Неужели же нет способа остановить преследование? Или, может быть, вы желаете, чтобы я вмешался сам и отправил д’Антеса в Шлиссельбургскую крепость?

— Ах, ваше величество, за что? – заволновалась она.

Император тонко улыбнулся.

— Какая разница? Ну, скажем, как заговорщика против нравственности и семейных устоев.

— Ваше величество изволит шутить, – проговорила она с облегчением.

Император недовольно пожал плечами.

— Разумеется, я этого не сделаю. В России свято блюдутся законы, им подчинен даже самодержец. Однако я в затруднении. Мы оба знаем, что муж ваш, Пушкин, ревнив, как тигр, как обезьяна. Более того, он уже посылал Геккерену вызов прошлой осенью. Тогда друзьям Пушкина стоило немалого труда прекратить все дело. На этом самом месте, где сейчас стоите вы, господин камер-юнкер обещал мне больше не драться ни под каким предлогом. Но мы оба понимаем, что обещание это недорого стоит: терпению вашего мужа есть предел. И судя по тому, что знаю я, предел этот уже наступил. Дело идет к кровавой развязке, которую я намерен не допустить. Это значит, что я должен удалить либо Пушкина, либо этого вашего д’Антеса. Вы можете сами выбрать, кого именно.