Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 35 – Василий Загорский

— Вам, разумеется, нет нужды представляться, – продолжал Аминин, – но мы, с вашего позволения, хотели бы назвать себя. Я – надворный советник Феликс Васильевич Аминин, это – мой помощник Терентий Хвостов.

Пушкин глянул с интересом: Хвостов? Не родственник ли он знаменитому стихотворцу сардинскому графу Хвостову?

— Не имею удовольствия, – несколько напыщенно отвечал Терентий, – поскольку происхожу из мещанского сословия, а помянутый вами Хвостов, как уже ясно из одного его звания графа, очевидный аристократ.

— Очевидный и безоговорочный, – усмехнулся Пушкин, потом снова взглянул на Феликса Васильевича и наморщил лоб, вспоминая. – Кажется мне, я вас где-то видел, но не упомню где…

— Вы видели меня в маскараде у Фикельмонов, где была убита несчастная Анна Тимофеевна Измалкова. – Лицо у Аминина, обычно приветливое, сделалось холодным, серые глаза казались кусочками льда.

Услышав его слова, Пушкин вздрогнул и отступил на шаг. По лицу его пробежала судорога, но в следующий миг он овладел собой.

— В маскараде? Отчего же вы думаете, что я там был?

Надворный советник открыл было рот, но Пушкин не дал ему докончить.

— Понимаю, понимаю, – сказал он, язвительно улыбаясь. – Ведь это маскарад, там, верно, кто-то вырядился арапом. И вы, конечно, решили, что изобразить арапа мог только природный арап, то есть ваш покорный слуга. Вынужден вас разочаровать – меня в маскараде не было.

Аминин секунду смотрел на него, не меняя выражения лица, потом сказал:

— Поистине, нарядиться арапом – блестящая идея. Кто бы догадался, что под негритянской маской скрывается физиономия самого Пушкина? Ведь это все равно, что тигра одеть в полосатый халат, а на обезьяну напялить личину мартышки.

— Милостивый государь! – Пушкин наклонил голову, губы его задрожали, глаза налились кровью. – Вы, кажется, изволите сомневаться в моих словах?

— Я не сомневаюсь. – Аминин даже бровью не повел. – Более того, я уверен, что все вами сказанное – ложь от первого до последнего слова.

На лице Пушкина выступила краска ярости, оно из желтоватого стало темным. Казалось, сейчас поэт ударит надворного советника, но в последний миг он все же сумел себя обуздать.

— Вы, милостивый государь, пожалеете о ваших словах, – проговорил Пушкин негромко.

Легкая улыбка скользнула по губам Феликса Васильевича.

— Может быть, – сказал он, – и все же дослушайте. Вы действительно нашли очень удачную маскировку. К несчастью, во время бала вы имели неосторожность снять перчатку. И я узнал вас по руке.

— Что? – удивился Пушкин. – По руке?

— Именно так. Во-первых, ваши руки отличаются смуглостью и желтизной – дает себя знать эфиопская кровь вашего прадедушки Ганнибала.

Пушкин пожал плечами: Боже мой, смуглостью, желтизной! Да у половины танцующих с рук еще не сошел осенний загар, а офицеры приехали в маскарад прямо с Кавказа, где яркое солнце и загорать можно круглый год.

— Можно, – согласился Аминин. – Но в нашем случае был еще один признак, которого не было и быть не могло ни у кого больше. Этот признак…

Он умолк и глядел теперь Пушкину прямо в лицо. Тот молчал и не отводил глаз.

— Этот признак… – медленно повторил надворный советник и вдруг словно нож воткнул, – ваши ногти!

Пушкин быстро спрятал руки за спину, словно боялся, что его заставят снять перчатки. Он сжал зубы и сделался почти серым. Негритянские губы его дрожали, редкие снежинки ложились на лицо и медленно таяли, превращаясь в капли: казалось, по щекам его текут слезы.