Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 77 – Василий Загорский

— Продулся до без штанов, – проговорил он, скалясь неуверенной белозубой улыбкой и, видимо, надеясь все-таки, что уж нижнее белье с него Аминин снимать не станет. Но тот имел на это дело свой взгляд.

— Продулся – так разоблачайся, – велел надворный советник холодно.

Босачёнок схватился за голову.

— Смилуйся, твое благородие, – зашептал он в отчаянии, – как же это я голый буду перед всем христианским людом сидеть?

— Не хочешь, значит, голым сидеть? – спросил его надворный советник все тем же ледяным тоном. – А зачем, скажи на милость, играть садился?

Босачёнок повесил голову: бес попутал. Это он его под руку толкал, нечистый.

— И на что еще толкал тебя бес? – полюбопытствовал Аминин и вдруг, не торопясь, но очень уверенно взял цыгана за горло. – О чем вы там все вместе в углу говорили? Не обо мне ли, случаем?

Цыган выкатил глаза, покраснел от удушья.

— Не убивай, твое благородие, – захрипел он. – Не убивай! А убьешь – тебе же хуже. Не посмотрят, что ты чистая публика, в каторгу сошлют.

— В каторгу, говоришь? – сощурился надворный советник. – Может, и в каторгу. Но уж лучше самому убить, чем быть убитым, верно я говорю, цыган?

В лице Босачёнка отобразился настоящий ужас. Стало ясно, что чистый господин не такой уж чистый и ему человека убить – что мышь камнем пристукнуть.

— Христом Богом молю, – заныл он, – пощади, не погуби!

Секунду глядел на него Аминин, потом кивнул, внезапно смягчаясь, и убрал руку.

— Ладно, не стану я тебя убивать. Только скажи, чего ради захотели вы меня прикончить?

— Да ведь нельзя тебя не кончить, коли ты такой могучий боец, – отвечал цыган необыкновенно искренне. – Ведь если тебя не убить, ты же рано или поздно сам всех порешишь.

— Так, значит, ты полагаешь? – невесело усмехнулся Аминин.

— Всенепременно, – убежденно отвечал Босачёнок.

— Ну, и как же вы хотели всё дело обстряпать?

Босачёнок отвечал, что он должен был дождаться, пока Аминин уснет, потом шумнуть остальным, и они бы его, сонного, забили до смерти. У них и камень есть для таких случаев, в дальнем углу припрятан.

— Что же, прямо так камнем и забить? – удивился Аминин. – А того, что вздернут вас, не боитесь? Всё же дворянина убьете, голубую кровь.

Цыган только усмехнулся в ответ. Голубая там, не голубая – кому какая разница, все равно каторга, а то и виселица. Но это только в том случае, если узнают.

— Как же не узнают, если камнем голова пробита? – хмыкнул надворный советник.

Босачёнок кивнул: прав его благородие, камнем – это так, на крайний случай. А по-настоящему, конечно, они его удавят – снурком. И обставят дело так, словно он сам повесился.

— Шнурком, значит, – задумчиво проговорил Аминин. – Шнурком – это интересно. И кто же это у вас такой ловкий?

— Есть тут один, Козюля, грабежом промышляет, природный душегуб. Ему что человека, что мышь удавить – разницы никакой.

— Брешет твой Козюля, – недоверчиво заметил надворный советник. – Одно дело – на воле человека порешить, и совсем другое – в четырех стенах. Здесь и свидетели, и охрана тюремная.

Цыган усмехнулся: а что свидетели – свидетели все спят. А с охраной и договориться можно. Вот, например, прошлой ночью…

Тут Босачёнок испуганно умолк, поняв, что сболтнул лишнего.

— Так и что прошлой ночью? – подбодрил его надворный советник.