Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 80 – Василий Загорский

Не понявший сарказма Козюля отправился спать, а Аминин посмотрел на Босачёнка.

— Ну что, братец, видишь, как все хорошо закончилось. А ты всё – убьют, убьют.

— Закончилось, да не закончилось, – покачал головой цыган. – Козюлю мы разозлили не на шутку, мстить теперь будет.

— Не будет, – отвечал Феликс Васильевич загадочно. – Он в вашей камере надолго не задержится.

— А куда ж его?

— Куда? – задумался надворный советник. – Ну, послом в Париж не обещаю – скорее всего, под суд да на каторгу.

Цыган потянулся: хорошо бы. Уж больно не любит он всех этих убийц да душегубов. Он-то сам здесь по безобидному делу – обвинили, что коней крал.

— А ты не крал? – поддел его Аминин.

— Зачем не крал, – обиделся Босачёнок, – ясное дело, крал. Цыгану не красть коней нельзя, иначе какой он после этого цыган? Но все равно, в тюрьму сажать цыгана – хуже, чем смерти предать. Цыган – вольная душа, цыган свободу любит, степь, ветер, а его – в каталажку. Лучше бы убили, право слово.

— Не зарекайся, – посоветовал ему Аминин. – И вообще, для цыгана ты уж больно неповоротлив. Козюля твой едва не придушил меня, а ты все стоишь, глазами лупаешь.

— Так не было у нас уговора, чтобы я за вас заступался, – хитро сказал Босачёнок. – Это я сам решил помочь, а мог бы, промежду прочим, и не делать ничего.

— Почему же ты все-таки решил меня спасти? – с интересом спросил надворный советник.

Несколько секунд цыган молча смотрел на него, поблескивая черным своим, лошадиным глазом. Потом оскалился весело.

— Не люблю, – сказал, – когда людей убивают.

И с чистой совестью отправился спать.

Следственный пристав Аркадий Филимонович Утицын, сидя в служебном кабинете, терзался сомнениями. Причиною этих сомнений был надворный советник Аминин. Вчера Утицын сгоряча арестовал Аминина и отправил его в камеру, но сегодня по некотором размышлении стал как-то колебаться: верное ли решение он принял?

Для колебаний этих имелись веские причины. Поэтому прежде чем отправиться с докладом к начальству, пристав решил кое-что уточнить. В самом деле, если вдруг он по ошибке арестовал важного человека, простой головомойкой дело не ограничится, могут и в должности понизить. А понижение в должности, для служивого человека и вообще неприятное, в случае Утицына было смерти подобно. Учитывая болезнь сестры, ему и нынешнего жалованья было мало, а с понижением он и вовсе провалился бы в финансовую пропасть.

Нет, до того как отправляться к начальству, следовало самому во всем убедиться. Конечно, кое-кто решил бы, что, арестовав Аминина, Аркадий Филимонович уже сжег за собою мосты. Но так мог думать только человек, в чиновничьих делах неискушенный. Пока что в задержании надворного советника не было особенной дерзости: на случай претензий у пристава имелось достаточно оправданий. Во-первых, заявление крестьянина Ямщикова, опознавшего в московском госте голого, прости Господи, черта, который его ограбил. Во-вторых, Аминин не имел никаких бумаг, подтверждающих его личность. Это все годилось для оправданий перед вышестоящим начальством, пока дело не было оформлено документально. Но вот если бы он, Утицын, дал бы делу законный ход, вот тут он рисковал по-настоящему.

Итак, до того как двигаться дальше, следовало прояснить положение. Рядовой следователь, верно, попытался бы поговорить с Амининым, что называется, по душам – то есть так, как это обычно делают в полицейской части. Но применять к надворному советнику меры устрашения Утицын не мог, а разговор обычный, партикулярный, ни к чему бы не привел, в этом пристав был уверен. Ему известна была манера надворного советника, и он понимал, что ни перехитрить, ни убедить того не получится. Нет, может быть, в глубинах российского Министерства внутренних дел имелись такие доки, которые не только Аминина, но и покойного императора Наполеона могли бы разговорить, но он, Утицын, к таковым никак не принадлежал.