Книга Тени над Невой, страница 21 – Янина Корбут

Высокие стены из серого камня, обвитые плющом, да окна с узорчатыми решётками надёжно охраняли свои тайны от посторонних.

Некоторые пациенты бродили прямо по саду. Кто-то тихо бормотал стихи, другие же просто смотрели в пустоту, искали ответы на вопросы, которые не имели смысла. Отдельные лица были искажены непониманием происходящего, но иногда в них вспыхивала искорка жизни: кто-то вдруг разражался смехом или каким-то удивительно точным наблюдением.

Лавр попытался обратиться к одному приличного вида мужчине с трубкой, чтобы спросить, где кабинет доктора, но тот ответил вопросом на вопрос:

— Меня всегда интересовало, где тонкая грань между безумием и гениальностью? Может, вы знаете?

— Увы и ах…

Вход нашёлся сам, к нему привела широкая вытоптанная дорожка. Внутри больницы царила тишина, нарушаемая редкими шагами медсестёр и тихими вздохами пациентов. Длинные коридоры, наполненные тусклым светом газовых ламп, казались бесконечными. Двери в палаты то и дело поскрипывали, любопытные высовывались и смотрели вслед Лавру. Наконец, ему встретилась полная женщина в переднике с подносом в руках, очевидно кухарка, объяснившая, где искать доктора Константина Жемочкина.

Кабинет его, расположенный на втором этаже, напоминал тихую гавань в бурном море человеческих страданий. В центре стоял массивный дубовый стол. На нём лежали медицинские карты, аккуратно уложенные в стопки, и старинный стетоскоп. В шкафах за стеклом Лавр заметил банки с формалином, в которых плавали странные образцы – напоминание о том, что наука порой идёт рука об руку с ужасом.

В углу кабинета дремал кожаный диван с потёртыми подлокотниками. Стены украшали чёрно-белые зарисовки. «Портреты бывших пациентов», – пояснил Жемочкин. Лавру представилось, как часто доктор останавливался перед этими изображениями, пытаясь отыскать искру света в своём тёмном царстве.

— Этот кабинет не просто рабочее пространство. Это святилище, где сталкивались рацио с безумием, – пошутил Жемочкин, гостеприимно улыбаясь. Он был высоким, тёмно-русые волосы слегка отливали серебром, а лицо не было лишено приятности. Лавру уже доводилось видеть доктора года два назад на званом ужине у светлой памяти князя Кукоцкого-старшего и даже на приёме по случаю знаменательного события: открытия женской лечебницы с постоянными кроватями Н. Л. Жемочкиной.

— У вас тут царят довольно… э-э-э… свободные порядки, – заметил Лавр. – Пациенты гуляют. Это точно не опасно? В том отношении… Я думал, нездоровых людей лучше содержать под присмотром.

— Так утверждает холодная логика науки, но порой даже самые строгие умы не могут объяснить загадку человеческой души, – грустно молвил доктор Жемочкин и глянул как-то по-особому. Именно так – сочувствующе и с теплом – и должен взирать на своих пациентов доктор. – Я считаю, врач обязан смотреть на смирительную рубашку как на страшное оружие, а на себя, если применяет её, как на убийцу.

— Что же, интересно. Но я, собственно, хотел бы побеседовать с вами о супруге вашей, Неве Леонтьевне. Чувствую себя вправе обратиться к вам как к супругу. Тем более – к врачу. Да и жена ваша сказала, что я могу беспрепятственно вести дело.

— Я весь внимание.

— Насколько я понимаю, секретов от вас у неё нет. Неву Леонтьевну беспокоят странные вещи. Я бы мог отнести всё ею сказанное в разряд нервических реакций, расстроенного воображения. Но то, что я знаю о вашей супруге, идёт вразрез с такой теорией. Женщина она основательная, серьёзная, ранее не замеченная в экзальтациях.