Книга Тени над Невой, страница 62 – Янина Корбут

— Феликс, назад! – сдерживая рвущийся наружу смех, прикрикнул Лавр, кидаясь за зверьком.

Жемочкин уже успел подняться и теперь отряхивался:

— Ну, знаете! Я вам этого так просто не оставлю.

* * *

Уже покинув кладбище, Лавр обратился к хорьку, восседавшему у него на плече:

— Что вы устроили, господин хороший? Ещё не хватало, чтобы Жемочкин написал на меня заявление в управу за содержание бешеного бобра!

— Я хорёк!

— Это сейчас не меняет дела!

— Вообще-то, я вступился за вас. Он вашего батеньку обозвал, и, хотя мы принадлежим к противоборствующим группировкам, я имею понятие о чести. А ещё этот рыжий хлыщ оскорбил революционеров! Да что он знает о нас! Например, мой друг Мансуров – выразитель настроений, которыми питается наш брат. После его слов люди хватаются за револьверы и идут на правое дело, готовые ради него убивать! Даже робкий, наивный человек, которым был я…

— Вы точно о себе? – скосил на него глаза Лавр.

— Да, я был навозом истории, а стал, неожиданно для себя самого, революционером, готовым на всё ради великой, хоть и труднодосягаемой цели. Вот где истинная сила внушения! Этому докторишке и не снилось!

— А вот тут вы можете очень ошибаться. То, что провернул этот человек, возможно, удивит даже вашего предводителя кружка.

И Лавр, скорее для себя самого, ещё раз пересказал все факты, уже известные ему о деле Невы Жемочкиной.

Прежде на месте здания Гатчинской полиции стоял деревянный дом стражей порядка с каланчой, с которой хорошо были видны разные районы города. Он был построен при полковнике Альтанове, герое Отечественной войны 1812 года, служившем в Гатчине полицмейстером задолго до Смородинова.

Теперь здание перестроили. В левом крыле были устроены казармы полицейских и служебные квартиры, правое отвели под арестантские камеры и места временного содержания задержанных.

Городская полиция Гатчины по праву считалась одной из лучших в российских дворцовых городах. На вооружении у подчинённых Смородинова были передовые револьверы системы Нагана и стальные шашки.

Сейчас же полицмейстер сидел за столом, теребя бакенбарду. Волнуясь, он всегда что-то пощипывал: то усы, то подбородок. Напротив него сидел Константин Жемочкин. На обычно спокойном лице его сквозь ржавую растительность проглядывала злость.

— Я желал бы, господин Смородинов, чтобы этот докучливый молодой человек, Лавр Лисицын, оставил меня в покое. Мне нужно работать, однако я вынужден постоянно оправдываться. И это в моём положении, когда я скорблю о супруге и пытаюсь максимально сосредоточиться на работе.

В голосе его слышалось страдание, в глазах даже мелькнула то ли соринка, то ли слезинка. Он достал из кармана платок, отёр пот со лба, не забыл и про затылок, а потом промокнул глаза.

Смородинов, наблюдая за ним, скорбно кивал: всё это понятно, каемся, исправимся.

— Тем более, – продолжил, воодушевляясь, Жемочкин, – ваш Лисицын вообще не имеет официального права вести расследование, и если я отражу это в жалобе на имя…

— Ну что вы, попытаемся не довести дело до крайностей.

В этот момент в кабинет ворвался не к ночи помянутый Лавр с картонной папкой под мышкой. Щёки его раскраснелись от быстрой ходьбы, а пиджак был забрызган каплями дождя, от которых он отряхивался на ходу.