Книга Десять писем, страница 140 – Лия Аструм

Он никогда не говорил о своей семье. Ни разу за все восемнадцать лет!

— Мою маму звали Маргарет. Она была необычайной красоты женщиной. Высокая, стройная. Всегда горделивая осанка и тонкие длинные пальцы, которыми она с особым изяществом перебирала клавиши рояля. Отец был от неё без ума. Считал, что прекрасней женщины в жизни не видел и исполнял любой её каприз. Он любил её очень сильно. Как и я. Но вопреки её красоте, грации и неповторимым талантам, он была холодной и депрессивной женщиной. В один миг она смеялась и нежно трепала меня за щёки, а в другой застывала, словно самая прекрасная статуя, и подолгу смотрела в одну точку, не замечая ничего вокруг. Мы с отцом жаждали её внимания. Я в большей степени, потому что был ребёнком. Я не мог понять, почему один день меня любят, обнимают, играют со мной, а в другой не одаривают даже самым минимальным вниманием. И поэтому очень старался ей угодить. Спустя годы, я осознал, что у неё было психическое расстройство, которое нужно было лечить, над которым нужно было работать. Но отец не замечал ничего, считая это поведение её особенностью. Она всегда была для него особенной. В мой седьмой день рождения я проснулся очень рано и забежал на кухню, чтобы, пока никто не видит, стащить кусок торта, который, как я знал, наш повар готовил всегда заранее. Она неподвижно стояла возле стола в одной белой ночной рубашке. Слегка растрёпанная после сна. На столе перед ней сверкал всеми красками мой торт, с воткнутыми в него семью разноцветными свечами. Мама держала в руках нож, и я подумал, что вот сейчас мне достанется тот самый кусок, ради которого я поднялся на целых два часа раньше. Я подошёл к ней поближе, и она, услышав посторонний звук, подняла голову. Она плакала. Так сильно плакала. Я тогда испугался и решил, что расстроил её тем, что прокрался на кухню без спроса. Тут же начал просить прощения, обещал больше никогда так не делать. Она слушала меня и улыбалась сквозь слёзы. Она перерезала себе горло прямо на моих глазах, – размеренно проговорил Ричард, и в моих лёгких застрял воздух.

Я так резко повернулась в его сторону, что свело мышцы шеи. Мои глаза были неестественно расширены от неимоверного шока, пока я смотрела на высокого мужчину, стоящего по левую руку от меня и спокойно рассказывающего историю своей жизни, больше напоминающую самый настоящий фильм ужасов. Я не могла выдавить ни слова. В глотке застрял противный огромный ком, который закрыл проход для кислорода, и я, словно рыба на суше, беззвучно открывала рот, стараясь вымучить из себя хоть что-то, все ещё до конца не осознавая масштабы трагедии, произошедшей в его семье.

— Я закричал и побежал к ней, – сложив руки за спиной и словно не замечая моей реакции, продолжил он спокойным, обыденным тоном, от чего вся ситуация казалась ещё большее жуткой. – Хотел её спасти. Крови было очень много, я поскользнулся на ней и опрокинул торт. Перепачканный синим кремом и красными пятнами я прижимал руки к её горлу, рыдал и просил прощения. Думал, я виноват. На крики прибежал отец. Он оттаскивал меня от неё, а я всё орал, что это моя вина. Она похоронена на этом же кладбище. Иногда я навещаю её, – будто между прочим подметил он, и я непроизвольно отшатнулась от могилы с той самой злосчастной буквой «М».