Книга Жена офицера. Я тебя отвоюю, страница 91 – Анастасия Петрова

морщится. Железно держит мою ладонь, дышит со мной в такт, постоянно гладит по спутанным

волосам.

— Ты сильная, — шепчет он мне прямо в висок. — Самая сильная, кого я вообще знаю.

— Ты... меня не знал до этого... — выдыхаю сквозь зубы.

— Знал. И знаю. Давай, Яра. Потерпи. Еще немного.

А потом сквозь гул в ушах прорывается четкий голос Анастасии:

— Тужься!.

И я собираю все остатки сил, которых, казалось, больше нет. До потемнения в глазах, до

звона в висках, до хруста челюстей. Глеб продолжает что-то говорить, но я читаю только по

губам.

Весь мир сужается до одной единственной точки — туда, где прямо сейчас бьется, прокладывая

себе путь, наша новая жизнь.

— Еще раз, Ярослава! Умничка, еще!

Крик срывает связки. Я молюсь про себя — всем святым, в пустоту, лишь бы всё закончилось

хорошо.

И вдруг невыносимое напряжение обрывается. Наступает резкая, звенящая тишина.

А за ней плач.

Тонкий, требовательный, абсолютно живой звук, от которого внутри всё переворачивается.

— Мальчик, — с теплой, усталой улыбкой выдыхает Анастасия поверх маски. — Крепкий мальчик,

Ярослава.

На мою обнаженную грудь опускают что-то невероятно горячее, влажное и такое крошечное, что

я боюсь пошевелиться. Смотрю сквозь пелену слез и просто не верю.

Красный, сморщенный комочек. Глазки крепко зажмурены, рот возмущенно приоткрыт, крошечные

кулачки сжаты в знак протеста против этого нового, прохладного мира.

А на макушке — темные, влажные завитки. Совсем как у меня.

— Здравствуй, — шепчу пересохшими губами. Слезы нескончаемым потоком текут по щекам,

смешиваясь с потом. — Здравствуй, мой маленький.

— Яра... — Глеб совсем рядом. Я кожей чувствую его сбивчивое, тяжелое дыхание. Мужской

голос, привыкший отдавать жесткие приказы, сейчас надломлен и тих. — Можно... можно мне?

Я слабо киваю.

Акушерка помогает бережно перехватить малыша. Огромные, грубые руки Глеба принимают этот

невесомый сверток с такой звенящей осторожностью, будто ему доверили самую хрупкую вещь во

Вселенной.

Он замирает. Смотрит на сопящее личико и молчит. Поначалу кажется, что он даже не дышит,

боясь спугнуть момент. А потом я вижу то, чего не ожидала увидеть никогда. По небритой щеке

сурового подполковника скатывается капля.

За ней — еще одна, теряясь в щетине.

— Сын, — почти беззвучно произносит он, часто моргая. — Здоровый. Весь в тебя.

— А характер явно твой, — слабо усмехаюсь, чувствуя невероятное физическое опустошение и

одновременно абсолютную полноту жизни. — Слышал, как орал на весь родзал, стоило только

появиться?

— Ну и правильно. Мужик должен уметь заявить о себе, — Глеб сглатывает ком в горле и

наконец отрывает взгляд от ребенка, чтобы посмотреть на меня.

В его потемневших глазах плещется столько обнаженной, беззащитной нежности, что у меня

снова перехватывает горло.

— Спасибо тебе, Яра.

— За что?

— За всё. — чуть склоняется ко мне, прижимая к себе сына. — За него. За меня. За то, что

тогда не бросила.

Я с трудом приподнимаю ослабевшую руку, касаюсь его горячей, колючей щеки и стираю большим

пальцем влажную дорожку.

— Ты мой, — говорю я тихо, но очень твердо. — И я никуда не денусь.