Книга Безупречная репутация, страница 69 – Марьяна Брай

Моё платье из скромного тёмно-синего сукна, пальто с меховым воротником и шляпка, по моде накрытая тёплым платком из пуха коз, создавали образ порядочной, но глубоко несчастной женщины, чей уютный мирок только что дал трещину.

Прежде чем войти, я решила понаблюдать. У входа стояла добротная карета. Дверь ломбарда распахнулась, и на крыльцо вышел мужчина. По тому, как он хозяйски прикрыл дверь и прижал ее носком, я поняла, что это хозяин заведения — удивительно круглый улыбчивый толстяк в жилете, который грозил вот-вот расстаться с пуговицами от избытка добродушия.

Он держал под руку девушку, мою ровесницу в очаровательном капоре. Она смеялась, подставляя лицо редкому солнцу. А старик смотрел на неё с такой неприкрытой, щемящей нежностью, что сразу стало ясно: это — его сокровище, его единственная дочь. В карете их ждал мужчина — высокий, с суровым лицом кадрового военного, чьи усы напоминали стальные щетки. Он не вышел навстречу, лишь коротко кивнул.

— Берегите мою птичку, Савелий Петрович, — пробасил толстяк, бережно усаживая дочь в экипаж. — Сердце-то не на месте, когда она далеко.

— Я сам знаю, как мне заботиться о своей жене, — строго оборвал его зять, и карета, лязгнув колёсами, укатила прочь.

Старик остался на крыльце, провожая их взглядом, в котором мешались гордость и легкая грусть.

«Добрый человек, — отметила я про себя, — а значит, на него подействует только старая добрая драма.». Я выждала минуту, достала платок и начала методично тереть глаза, пока они не покраснели. Несколько резких вдохов, пара щипков за щеки для болезненного румянца и вуаля — перед вами не железная леди петербургской прессы, а жертва домашнего произвола.

Я вошла в ломбард, едва не зацепившись за порог, и издала тихий надрывный всхлип.

— Господин... Ох, господин, скажите, что я не опоздала! — я буквально рухнула на стойку, заламывая руки так художественно, что Коко бы зааплодировал. Хозяин, только что вернувшийся к своим весам, вздрогнул.

— Помилуйте, сударыня! Что с вами? Воды?

— Нет-нет, только не воду... Мой муж... — я вытащила из ридикюля ту самую расписку на имя Смирнова. — Я нашла это в его кабинете сегодня. Скажите, он был здесь? Он сдал золото? То самое, что папенька оставил мне в приданое... Последнюю память о человеке, который любил меня больше жизни!

Я зарыдала уже в голос. Это было легко — я просто вспомнила свою прошлую жизнь, то, что мне пришлось оставить за чертой, и то, о чём думать я себе просто запрещала.

Гнев и отчаяние превратились в настоящие слезы, и они потекли по щекам ручьями.

— Муж — тиран, — выдавливала я сквозь икоту. — Он ненавидит, что я храню вещи отца, он говорит, что я должна забыть свою семью и принадлежать только ему... Он разоряет меня специально, чтобы я не могла уйти!

Толстяк окончательно сдулся. Его глаза округлились от сочувствия, он торопливо вынес мне стакан воды из подсобки.

— Ну-ну, сударыня, не убивайтесь так. Мужчины — народ суровый, но… чтобы так... Вот, выпейте.

Я пригубила воду, продолжая дрожать всем телом.

— Покажите... молю вас, покажите, что он принёс. Я должна знать, лишилась ли я сердца или ещё есть надежда выкупить тайно.

Старик замялся, но закон ломбарда суров, а закон мужской жалости к заплаканной красавице, так похожей на его любимую девочку, еще суровее. Он достал из сейфа небольшой футляр и открыл его. На бархатной подушечке лежал массивный золотой перстень с изумрудом. Камень был чистый, глубокий, явно не из тех вещей, что закладывают обычные пропойцы.