Книга Безупречная репутация, страница 76 – Марьяна Брай

На крыльце, заливаясь слезами и посыпая голову воображаемым пеплом, рыдали встречающие нас девушки. Их причитания разносились по всей округе, перекрывая даже шум ветра.

— Батюшки, сиротинушки! Прямо из-под носа забрала! Маменька родная, аки коршун налетела! — голосила старшая, утирая нос подолом фартука. В холле пахло валерьянкой, старой пылью и чем-то приторно сладким, похожим на застоявшееся малиновое варенье.

Я оставила Софью говорить с няньками: и нам нужна была тишина, и они в своем горе могли рассказать что-то важное без хозяйки.

Сама хозяйка, Марья Степановна, сухопарая дама лет шестидесяти пяти, в чепце, съехавшем набок, сидела в огромном кресле и заторможенно обмахивалась веером из страусиных перьев. Её взгляд блуждал по стенам, цепляясь за портреты давно почивших предков.

— Лизавета... Вы приехали. Евгений сказал, что вы нам помогаете уже, а я и не верила. Вы ведь такие дела вершите в газете! Деточка... — пробормотала она, когда я вихрем влетела в залу. — Аглаша ведь сказала... она ведь улыбалась так мило. Сказала: «Пойдемте, душеньки, погуляем по саду, там уточки ещё с пруда не улетели». Володя так любит уточек... Шесть лет человеку, а всё как дитя, в ладоши хлопает... И Катенька, золотко моё трёхлетнее, в розовом капоре... Куда же они? Почему так долго не возвращаются?

Шелестов вышел к нам из глубины кабинета, и я едва подавила вскрик. Боже, как он изменился! Глаза, искрившиеся умом и лёгкой иронией, ввалились и потускнели, окружённые тёмными кругами, на щеках проступила жёсткая щетина, а плечи, всегда по-военному прямые, безнадёжно опустились. Евгений выглядел как человек, чей дом только что сгорел дотла, а он стоит на пепелище в одной сорочке. Никто не пытался играть роль сильного мужчины, которую общество навязывало десятилетиями. В эти минуты я была единственным шансом на спасение, и он схватился за мои руки, как утопающий за обломок мачты. Ладони были ледяными и сухими.

— Идёмте в кабинет, поговорим здесь, — пригласил мужчина, и я прошла за ним. Дверь за нами закрылась.

— Их нет, Лиза, — глухо, почти безжизненно произнёс Евгений. — Она приехала в хорошей карете, такие в аренду берут, на высоких рессорах. Это мне рассказал Михаил, наш помощник по хозяйству. С ней был её кузен... мерзавец. Он остался в карете. Они просто заманили детей в экипаж и уехали. Тётка даже не поняла ничего, думала, на прогулку отправились. Обрадовалась, что Аглая одумалась, о детях вспомнила… Соседи видели, как они свернули на большой тракт, ведущий к заставе.

В кабинет постучали, и заглянула Софья. Конечно, мне же нельзя было остаться с мужчиной один на один. Я мотнула головой, приглашая ее войти.

Усадив Евгения на диван, попросила Софью принести воды с каплями.

— Спокойно, Евгений. Нам нужна холодная голова. Она оставила записку? Чего она хочет?

Он закрыл лицо руками, и я увидела, как его затрясло. В этом жесте было столько неподдельного отцовского горя, что мои профессиональные барьеры рухнули. Я видела сотни имитаций страдания в своём прошлом-будущем, но этот мужчина не лгал. Его боль была честной и острой, как бритва. Он помотал головой, отрицая хоть какое-то письмо от неё.

— Только вчера я вернулся из поездки, Лиза... — начал он, глотая слова. — Был в конторе, куда вызвали срочно. Мне дали понять, что сплетни обо мне переполнили чашу. Сказали: «Два месяца, Евгений Александрович. Приведите дела в порядок и пишите прошение об увольнении по состоянию здоровья. Нам в ведомстве не нужны герои сплетен.». Я ехал сюда, чтобы увидеться с детьми и просить тётку принять нас на постоянное житье. Нужно было решать, как жить дальше... А нашёл пустую детскую. И дома ни души. Оказалось, все отправились на поиски: не верили, что Аглая могла увезти их, не сказавшись.