Книга Обещанная медведю. Вернуть ведьму, страница 86 – Анна Владимирова

Но когда мы расселись за столиком, его взгляд устремился на меня, и стало не по себе. Даже горячий чай не согревал, и я жадно хлебала едва ли не кипяток, не в силах совладать с дрожью. Подумалось, что я – главная причина всех злоключений Горького. Но потом вспомнила, что он же виделся с моей матерью. Исправить она все хочет? Ну еще бы! Я вышла из-под ее влияния, и это ей точно не по душе.

— В чем дело? – холодно потребовала, прерывая молчание.

— Твой дар непрост, – серьезно ответил Давид. – Я пытаюсь понять, в чем конкретно загвоздка. И есть такое чувство, что если мы с тобой не разберемся – нам конец.

Я тяжело сглотнула в тишине. В такт вздрогнули чашки на подносе официанта. Но никто из нас не двинулся.

— Что она тебе наговорила? – потребовала я.

— Правду, Слава. Но ты ее не знаешь.

— А ты проверь! – вспылила я. – Я знаю столько вариаций этой правды, что там, возможно, затерялся и тот вариант, что мать предъявила тебе!

Тут за барной стойкой что-то сверкнуло, посыпалась на пол батарея посуды, вскрикнул официант, а Давид бросился ко мне и закрыл собой.

— Тебя нельзя любить так, чтобы ты знала! – повысил голос, перекрикивая пожарные сирены.

— Что? – ошалело мотнула головой. – Нам надо…

Хотела сказать – выбираться… но вокруг вдруг все стихло. Давид выпустил, отстраняясь… и усмехнулся.

— Что ты сделал? – прошептала я.

Было настолько безмятежно, будто жизнь остановилась.

— Дал нам немного времени, – пристально посмотрел он на меня. Во взгляде больше не было неуверенности. Он глядел на меня так, будто я была его личным открытием. – Маргарита сказала, что пока тебе не исполнился год, вы скитались по ночлежкам и голодали. – Он сделал паузу и ожидал моей реакции, но я молчала. Откуда мне знать, что было в том возрасте? Я же ничего не помню. – Она сопротивлялась дару, пыталась любить тебя открыто, но становилось лишь хуже. И тогда она приняла решение скрыть свои чувства от тебя и выражать открыто лишь холодность. – Я уже начала расплываться в горькой усмешке, но Давид добавил: – А обнимала тебя и позволяла проявить привязанность лишь ночами…

Наверное, я даже не успела осознать его слова, но внутри уже все посыпалось. Будто в последних его словах было зашифровано послание, которое дошло до меня лишь теперь. Я впилась жесткими пальцами в столешницу и захлебнулась воздухом. Потому что эти воспоминания стерлись… почти. Только мелодия, которую я так часто наигрывала последние дни, принадлежит матери. Я часто слышала сквозь сон песню. Простую, незамысловатую, но невозможно трогательную. О том, как мать любит свое дитя. Она оставляла наутро лишь смутные воспоминания. И следы забытых объятий будто обожгло кожу. С губ сорвался всхлип, и я только успела спрятать лицо на груди Давида, прежде чем разразилась ревом.

Все это казалось таким глупым, невероятным… Сколько заборов я возводила в душе от любого наступления матери на мою территорию. Но она пробила ее изнутри. Через Горького. И она не врала. Все эти чувства, втоптанные в суровую реальность взрослой жизни, давно должны были истлеть там… Но они откликнулись, будто на какое-то заклинание.

— Ты сволочь, Горький, – шмыгнула я носом, успокоившись. – Что ты мне в чай подсыпал?

— Не без этого, – усмехнулся он невесело. – Боялся, что ты не вспомнишь. Но мне нужно было знать… – Мы посидели в тишине, но Давид не дал больше времени. – Пошли, а то тут скоро жарко станет.