Тот как раз получил зелёный прямоугольник билета и едва не выронил его, услышав за спиной моё медовое:
— Что же это вы, Герман Сергеевич, так внезапно уехать решили? Не попрощавшись, не предупредив? Никак побоялись чего-то?
Стрельников на каблуках развернулся, встретился со мной взглядом, и на его загорелом лице вспыхнул кирпичный румянец. Но вот гневный из-за обвинения в трусости или смущения за свой не самый красивый поступок сказать было нельзя.
— Откуда вы здесь? — резко спросил он. — Как узнали о моём отъезде?
— Увидела вас в окно, — хладнокровно объяснила я. И предложила: — Давайте отойдём в сторону и поговорим.
— Прошу извинить, Анна Никитична. — Стрельников незамедлительно принял свой коронный вид «лицо кирпичом». — Однако мой поезд вот-вот отправится. Я потому и торопился, что боялся опоздать.
— Поняла вас, — с обманчивой покладистостью ответила я, и Стрельников заметно напрягся.
И правильно, потому что следующее, что я сделала — это подошла к окошку кассы и попросила:
— Билет до Москвы, третий класс, пожалуйста.
— Вы с ума сошли! — Стрельников даже дёрнулся, словно хотел схватить меня за руку. — Ваш отец…
— Я напишу ему, — бессердечно успокоила я. — Вы ведь тоже оставили нам записку.
— Семь рублей, — между тем сообщила кассирша скрипучим голосом, и я полезла в сумочку, молясь, чтобы у меня нашлась эта сумма.
— Анна Никитична, нет! — Стрельников всё же сжал моё запястье. — Вы совершаете огромную, роковую глупость!
— Верно. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Но, к сожалению, у меня не остаётся выбора.
— Барышня, семь рублей! — раздражённо напомнила кассирша. — Или отойдите от кассы!
— Что скажете, Герман Сергеевич? — Мы со Стрельниковым по-прежнему играли в гляделки. — Мы поговорим здесь или в вагоне?
Стрельников заиграл желваками: никто не любит оказываться в патовой ситуации. Однако нельзя не отдать ему должное: решение он принял в мою пользу, отказавшись от бессильной мести.
— Давайте отойдём, Анна Никитична.
— Спасибо. — Я искренне улыбнулась ему, стараясь не обращать внимания на боль в чересчур сильно сжатом запястье.
Впрочем, Стрельников и сам опомнился. Разжал хватку (кажется, по его лицу скользнула тень виноватости) и сдержанным жестом предложил мне идти первой. А я повела его из прохладного здания вокзала на улицу под скудную тень росших в стороне клёнов.
Чтобы он гарантированно не успел запрыгнуть в вагон и уехать.
— Не ожидала от вас, Герман Сергеевич. — Я не обвиняла, однако и разочарование не прятала. — Твёрдо решили уехать — так подождали бы до завтра. И срочности нет никакой, и рассказали бы о своём намерении.
— Чтобы вы пренебрегли попытками вас образумить и точно так же помчались на вокзал? — парировал Стрельников. — Не думал, что скажу это, но ваше упорство, Анна Никитична, приобретает устрашающие масштабы. Разве вы не понимаете, что безоглядно портите себе будущее?
— Мы уже говорили об этом, — напомнила я. — С тех пор ситуация не изменилась: будущее страны для меня по-прежнему важнее. И потом, разве я когда-нибудь не прислушивалась к объективным возражениям?
— Всегда! — рубанул Стрельников, и я укоризненно покачала головой.
— Если бы всегда, Герман Сергеевич, вам пришлось бы терпеть меня и на съёмке магнитного профиля местности тоже.
Стрельников набычился, однако у меня не было намерения спорить. В гостинице места себе не находил Стародубцев, и чем скорее бы мы вернулись, тем меньше он успел бы себя накрутить. Потому я миролюбиво предложила:
— Давайте вернёмся в «Полторацкую». Отложим разговоры до утра — день получился слишком уж с корабля на бал.
От железной дороги донёсся внятный удар колокола: поезд вот-вот должен был отправиться. На несколько мгновений на лице Стрельникова отразилась тоска. Как ему, наверное, хотелось сейчас сидеть в вагоне, пусть и на жёсткой лавке третьего класса, а не готовить аргументы для спора со мной (причём с большой вероятностью — спора заведомо проигрышного). Но выбора не было — точнее, он сам лишил себя оного, поддавшись на мой блеф с покупкой билета.
— Хорошо, Анна Никитична, — похоронным тоном ответил Стрельников, и, вторя ему, опять зазвонил станционный колокол.
А когда паровоз, трогаясь с места, огласил окрестности пронзительно-басовитым гудком, мы уже забирались в двуколку, извозчик которой обещался довезти нас до гостиницы «всего» за сорок копеек. И, как в ещё не написанной песне, поехали своей дорогой, а поезд пошёл своей.
