Германа снедало беспокойство. Тупое, неясное, оно походило на надоедливую мошку, что мельтешит у края зрения, но стоит повернуться — и скрывается из виду. Потому-то, несмотря на поздний час и телесную усталость, он вместо сна, расхаживал по гостиничному номеру, ведя в уме однообразный, порою даже слегка бессвязный монолог.
«Анна не стала спорить, — вновь и вновь повторял он себе. — Отец удержит её, не позволит сотворить совсем уж безоглядную глупость. Что же до Петербурга… Да, я мечтал приехать туда с образцами руды, чтобы всякий неверующий Фома мог самолично их рассмотреть — да хоть на зуб попробовать. Потому как там наверняка не забыли, чей я сын. И наверняка станут смотреть свысока ещё и за то, что «ремесленник» пытается влезть в фундаментальную науку. Ничего, пробьюсь, проломлю, осилю. Упорства мне не занимать. Только бы Анна осталась в имении! Не нужно ей знать… Впрочем, она не стала спорить. Одумалась? Наверняка. Она разумная девушка. Должна понимать: сама только-только оправилась от болезни, отец тоже одной ногой в могиле стоял… Ну какие ей путешествия и треволнения? Разве я не справлюсь со всем сам? Разве нет у меня знаний и — даже без образцов — доказательств, чтобы выстоять в любом диспуте? И, наконец, разве я дурно стреляю, чтобы беспокоиться о тех, кто сочтёт себя оскорблённым возвращением в науку сына того самого Стрельникова? Но вот Анна… Хорошо, что она всё же проявила благоразумие. Я бы не хотел, чтобы ей открылась та история…»
В дверь отрывисто постучали, и Герман замер на полумысли.
«Анна?..»
Тряхнул головой: бред! На подобное нарушение приличий не решилась бы даже она! И громко разрешил:
— Войдите! — ожидая увидеть на пороге гостиничного лакея или горничную.
Однако в номер вошёл не кто иной, как Стародубцев.
— Доброй ночи, Герман Сергеевич. Не помешал? Вижу, свет у вас горит, вот и решил зайти.
— Доброй, — отозвался Герман, не скрывая удивления. — Нет, не помешали. Прошу, присаживайтесь.
Поздний гость не стал заявлять о краткости своего визита, а наоборот сразу же опустился на предложенный стул. Затрепетавшее пламя свечей в шандале сделало тени на лице Стародубцева глубже, отчего тот показался совсем уж стариком.
«Зачем он пришёл? — гадал Герман. — Сказать, что разочаровался в нашем предприятии? Или… Неужели Анна его уговорила?»
— Я зачем пришёл-то, Герман Сергеевич, — в унисон этим мыслям начал Стародубцев. — Узнать хочу: уверены ли вы, что сумеете в Петербурге в одиночку управиться?
«Точно Анна!» — пронеслось в голове, и Герман со всей возможной твёрдостью ответил:
— Разумеется, Никита Гаврилович. Вам совершенно не к чему волноваться об этом.
— Не к чему, — повторил Стародубцев и вздохнул. — Однако ж вы не спите, хотя время к полуночи.
Герман с деланным равнодушием повёл плечами.
— В самом деле? Не смотрел на часы.
В номере повисло молчание — не тягостное, но тягучее.
— Я ведь зачем пришёл, — снова произнёс гость. — Аня… Она уверена, что сумеет помочь вам в Петербурге. Да вы и сами видите, насколько она… рассудительная. И сообразительности не отнять — Елену, вон, остановила, меня, считай, с того света вернула. А в столице… Я как-то не думал о том, но в столице живёт моя кузина, Изабелла Оболонская. Она наверняка приютит Аню, да и вам, думаю, не откажет в крове над головой. Супруг её пять лет назад почил в бозе, но Изабелла не бедствует…
— Прошу простить, Никита Гаврилович, — не совсем вежливо перебил его Стрельников, — но вы, кажется, уговариваете меня ехать в Петербург вместе с вашей дочерью?
Этот вздох Стародубцева был тяжел, как у столетнего старика.
— Вы поймите, — он смотрел Герману в глаза, и такая усталость была на его лице, что хотелось отвести взгляд, — вполне может статься, что завтра Аня решит проведать двоюродную тётку… И если не уедет на том же поезде, что и вы, то отправится в путь через день или два.
— И вы её отпустите?
Герман не хотел, чтобы это прозвучало обвиняюще, но до конца убрать из голоса лишние интонации не сумел.
— Знаю, о чём вы думаете. — Стародубцев как будто и не обиделся вовсе. — Старый пень под дочкину дуду пляшет, как ярмарочный медведь. Только… Не могу я ей приказать, запереть, лишить. После всего, что пережила она по вине Елены — и моей вине. После того как допустил, чтобы её услали в Москву. После того как дважды едва её не потерял. А ещё… я ей верю, Герман Сергеевич. Кем хотите меня считайте, а я верю — не бестолку она с вами просится. Будет от неё польза, и не придётся дело надолго стопорить.
Надо было что-то ответить. Возможно, даже резкое, чтобы отрезвить старика. Чтобы напомнить: он, Герман — человек, чья оптика не замутнена какими-либо посторонними чувствами. И он абсолютно уверен: в присутствии Анны в Петербурге необходимости нет.
Отчего же он промолчал? Оттого что тоже поверил: с неё станется завтра распрощаться с ним на вокзале, а четыре дня спустя якобы случайно встретиться в столице?
