Книга Перелом, страница 42 – Полина Ром, Дмитрий Лим

— Наши вскоре приедут, — сказал он, глядя не на меня, а на пламя горелки. — Мы поедем с ними.

Это было не вопрос. Это была констатация, в которой, однако, я уловил щель для сомнения.

— Да, — ответил я, откладывая учётную палочку. — Таков договор. Нас привезли на сезон. Сезон кончается.

— Ты хочешь вернуться? — его взгляд медленно скользнул ко мне.

Я долго молчал, глядя на свои руки. Руки, которые научились не только взвешивать щёлок и вести подсчёты, но и держать нож, нанося точный, конечный удар. Эти руки уже не вписывались в деревенский уклад.

— Не знаю, — сказал я честно. — Здесь — моё дело. Моя сила. Но там… там свои. Там… проще.

— Проще — не значит безопаснее, — отрезал Кай. — Там ты снова станешь тем, кем был. Здесь ты — тот, кто есть.

В его словах была доля правды. Он замолк, словно собирался с мыслями, что для него было редкостью. Потом произнёс следующее так тихо, что я едва расслышал, но смысл ударил с невероятной силой.

— Я хочу остаться.

Я уставился на него, не веря в услышанное. В каком это нахрен смысле? Ты ученик орма, у тебя своя миссия, так сказать. Да и он всю жизнь знал, что станет ормом в будущем. Какой нахрен остаться⁈

— Что? Как? Твой учитель… блин, Кай, ты же воин. Ты типа, на балансе нашей деревни. У тебя наверняка там семья, друзья…

— Мне нравится жизнь здесь, — пояснил воин. — Там, нет такого… а учитель… он не найдёт меня, если я не захочу.

— Почему? — вырвалось у меня. Я был в полном ахере. — Ты боишься возвращаться? В чём дело-то? Ты боишься учителя?

Казалось, он вообще не собирался отвечать. Но потом его взгляд опустился на собственные сцепленные руки — мощные, исчерченные шрамами.

— Мирос, — он сделал едва уловимое движение подбородком, словно указывая в сторону несуществующей родины, — он пожелал, чтобы ты умер. Я — нож. Острый. Опасный. Но просто нож. Его носят в ножнах и достают, когда нужно резать. Здесь, — он поднял глаза на меня, — ты смотришь на меня, как на равного, а не сквозь меня. Ты спрашиваешь. Ты… оставляешь выбор. Мирос — нет. Если ты вернёшься со мной — меня убьют. Если я вернусь без тебя — тоже убьют. Кто много знает — долго не живёт. Мирос уже делал так… Но я не хочу возвращаться.

В его откровении было что-то, что перевернуло всё с ног на голову. Не его желание остаться — а причина. Мирос… Пожелал, чтобы я умер… С-сука поганая! Не сам пошел убивать, ублюдок. Чистеньким хочет остаться.

Желчь во рту. Горький, едкий привкус ярости поднялся от самого желудка. Не просто интриги. Это был приговор. Исполнение. Шаман, скорее всего, тоже был в этом замешан. Он отправил меня сюда, зная — или надеясь — что город меня сожрёт.

— Убью суку, — прорвалось у меня в голове, тихо и чётко.

Картина встала перед глазами с пугающей ясностью: Мирос у нашего очага, его хитрая ухмылка, обращённая к Айе, его рука, тянущаяся не за травой, а к её животу, к её плечу. Моя жена, мой ребёнок, мой дом — всё это он уже считал своим, просто ожидая формального подтверждения моей гибели и рождения ребёнка. Хочет убедиться, тварь поганая, что дитя не будет одноглазым. Недоумок… А потом… Зачем ему чужой ребёнок потом⁈

Я поднял взгляд на воина. Его лицо было спокойным, но в глазах — не вызов, а вопрос. Тот самый, что он озвучил: может ли он остаться? Он не просто спрашивал разрешения. Он спрашивал, вижу ли я в нём того, кого он сам в себе увидел здесь: не инструмента, а человека. Союзника.