Книга Два лица смерти, страница 59 – Эжен Марсэль

— Если бы я ее не оставил, если бы, как последний слабак, не ушел, ничего бы не случилось! — Я упал на колени под гнетом стыда. — Ава, прости меня!

Дон громко всхрапнул, привлекая к себе внимание. Этот звук отрезвил меня, и на смену сожалению пришло иное чувство. Я поднялся, позволяя темной сущности овладеть мною, и ощутил, как мышцы наливаются силой. Я почувствовал, как ноздри раздулись, а опустившиеся брови сомкнулись, образовав глубокую болезненную складку на лбу. В стекле часов отразились губы, сжатые в тонкую линию, и глаза, покрытые ярко-красной сеткой капилляров. Казалось, даже волосы на затылке встали дыбом, как у ощетинившейся бешеной собаки. Я начал пинать инициатора преступной вакханалии, желая, чтобы он находился в сознании, когда бритва Чистильщика наконец вдоволь напьется жертвенной крови. Выродок должен видеть, кто его убил, и даже, возможно, успеть раскаяться — я еще не решил, дам ли ублюдку такую альтернативу.

Через некоторое время мне удалось растолкать Дона. Он стал подавать признаки жизни и приходить в себя. Я схватил первый попавшийся под руку стакан, налил в него воды из графина, стоявшего на барной стойке, и выплеснул в лицо туго соображающему, где он — а может, даже и кто он, — парня. Дон с трудом разлепил глаза, закрылся рукой от яркого света ламп и опять отключился, за что получил новый удар в бок. Тогда он наконец сел, помотал головой и, заметив меня, прохрипел:

— Ты кто?

Я сделал вид, что не слышу его.

— Ты кто, мать твою? — повторил вопрос Дон с угрозой в голосе.

— Твоя смерть.

«Тело» пафоса не оценило и, пытаясь сфокусироваться на моем лице, переспросило:

— Кто?

Тогда я откинул капюшон, наклонился к нему и процедил:

— Я последний человек, которого ты видишь в своей поганой жизни, ублюдок.

— Ты… ты… как ты…

Пока Дон пытался осознать увиденное затуманенным рассудком, я сделал шаг назад и достал из кармана бритву. Лезвие радостно отразило свет ламп. Я сомкнул подрагивающие от возбуждения пальцы вокруг рукояти и приготовился одним росчерком перерезать жертвенному барану горло, когда он будет вставать.

Однако я недооценил силу страха и инстинкта самосохранения. Неожиданно резво Дон перекатился в сторону, вскочил на ноги и занял оборонительную позицию, которая выдала в нем профессионального спортсмена. Такого я не предвидел.

Впрочем, это ничего не меняло. Посмотрев на плохо держащегося на ногах, но решительно настроенного защищаться противника, я заметил, что он стоит прямо на кровавом пятне. «Что ж, вполне символично, — лениво подумал я. — За время отсутствия я набрался сил так, что могу запросто справиться даже с трезвым мастером спорта, а уж с этим и подавно».

Мне захотелось поиграть с ним в поддавки, как кот, который дает намеченной жертве иллюзию возможности спастись. Он должен был прочувствовать те же страх и ужас, что и сестра. Дон настороженно следил за мной, пытаясь предугадать мои действия. Я нарочито спокойно стоял на одном месте и улыбался, поигрывая бритвой. На лбу подонка появилась мелкая испарина, его побелевшие губы подрагивали в такт музыке. От этого зрелища мой оскал стал еще шире. Гнев снова испарился. Я чувствовал только пленительный запах мести, слышал ровное биение сердца и ощущал ледяное спокойствие.