Книга Два лица смерти, страница 60 – Эжен Марсэль

Не выдержав неизвестности, Дон ринулся на меня с яростью быка, но я легко ушел от атаки и полоснул его лезвием по спине. Он взвыл от боли, но развернулся и снова кинулся на меня. Раз за разом его движения становились все увереннее и быстрее, и мне стало труднее пускать ему кровь. Я видел, как адреналин стремительно отрезвляет насильника, несмотря на раны, и обрадовался, что он встретит свою смерть в ясном сознании. Это отвлекло меня, и я совершил промах. Дон сделал ложный выпад, и один из панчей достиг цели. Ощутив боль в ребре, я понял, что пора заканчивать с ним.

— Хватит игр, пора умирать, — сказал я, скаля зубы.

Уклонившись от кросса, я оказался за его спиной, прижал к себе мертвой хваткой его плечи и с большим наслаждением провел лезвием бритвы по шее. В этот момент я расплылся в, пожалуй, самой счастливой улыбке. Предсмертные хрипы ублюдка растворились в звуках великолепной музыки «Нирваны». Подпевая Курту Кобейну, я отпустил жертву, слегка подтолкнув ее ногой в спину. Дон упал, и его кровь, растекаясь по полу, стала медленно поглощать следы насилия над Авой.

Мне почудилось, что кто-то поет. Сначала песня была едва уловимой, но с каждым мгновением нарастала. Я услышал в ней радость викинга, когда его боевой топор с громким хрустом врезается в череп врага; исступленный смех матери, отомстившей за смерть своего ребенка; звон мечей крестоносцев, поражающих в самое сердце безбожников. Все слилось в величавую песнь убийц. Я понял: это поет бритва — орудие, очищающее мир от людской плесени. Она снова почувствовала вкус крови и возликовала, выполнив свое предназначение. Воздух вокруг меня заискрился. Чем громче звучала ария бритвы, тем сильнее становилась головная боль. Достигнув апогея, она стала запредельной. Мне казалось, что кто-то выдавливает мне изнутри глаза. Из носа потекла тонкая струйка крови, кости затрещали, причиняя невыносимые страдания. Я закричал, не в силах больше терпеть.

— А-а-а!!! Плевать, что меня кто-то услышит, пусть это прекратится!!!

Реальность исчезает. Вместо роскошной квартиры сына прокурора я стою посреди кухни небольшого коттеджа. Обстановка выглядит непривычно, будто я внутри старого кинофильма пятидесятых годов. Теперь я смотрю не на безжизненное тело Дона, а на труп молодой мулатки лет шестнадцати с перерезанным горлом. Кровь все еще капает с бритвы у меня в руке. Несмотря на сожаление, я крайне возбужден и сбит с толку столь противоречивыми эмоциями. Человек, внутри которого я оказался, опускается на одно колено перед девушкой, перекладывает бритву в другую руку и окровавленной ладонью закрывает глаза, оставляя на них багровые пятна. Я чувствую, что он обнажен под халатом, залитым кровью, а его волосы все еще влажные. Видимо, жертва пришла, когда он совершал утренние процедуры.

Мужчина встает, вытирает бритву о кухонное полотенце, которое после небрежно кидает на лицо девушки. И тут я понимаю, что убийца испытывает вовсе не сожаление, а досаду. И еще — брезгливость. Вдруг он произносит:

— Что же ты наделал, Том? Как теперь убрать всю эту грязь? Сару совсем не обрадуют пятна крови на ее идеально чистом полу. — Он запускает пальцы себе в волосы, что-то обдумывая. — М-да, придется потрудиться, чтобы вернуть кухне ее прежний блеск.