Книга Любовь с шипами, страница 16 – Дэни Маниэро

Кассиан взревел, рванув Лолу к себе. Его поцелуй был ураганом — зубы, язык, ярость. Он прижал её к холодной стене, руки скользили по бёдрам, срывая последние предметы одежды.

Ты хочешь спасти нас? — Он впился губами в её грудь, оставляя синяк-печать. — Мы нет святые, мы — грех, ставший плотью!

Он разложил её тело на столе, как карту, изучая каждую деталь.

Ты дрожишь, — заметил он, проводя языком по внутренней стороне бедра. От нетерпения, — она вцепилась в его волосы.

Когда он вошёл в неё, это не было насилием — капитуляцией. Его ритм был размеренным, но глубоким, каждый толчок — попытка зарыться в тепло, чтобы сбежать от собственного холода

Эдрик ворвался на рассвете, застав их спящими в груде меховых покрывал. Следы зубов на спине Кассиана, синяки на бёдрах Лолы всё кричало о страсти, выходящей за рамки их договора.

— Мы не договаривались о семейных ужинах, — бросил он кинжал в стену над их головами.

Лола потянулась, намеренно демонстрируя следы его собственных укусов на шее

— Ревнуешь?

Он схватил её, прижав к холодному витражу. Святой Миртоний, пронзающий дракона, давил спиной ей на рёбра.

Ты моя, — он впился зубами в уже заживающий шрам.

Нет, — она перевернула его, оказавшись сверху. — Вы оба — мои.

Лола выла, царапая стол, пока Эдрик сзади впивался зубами в её плечо, смешивая боль с наслаждением.

Они менялись местами, как в извращённом танце: Кассиан, теряющий контроль в её обьятиях;

Эдрик, доказывающий яростью, что он больше, чем шут; Лола, принимающая их обоих, превращая боль во власть.

— Кто я? — она задыхалась, когда Эдрик вошёл в неё сзади, а Кассиан прижимал её губы к своему шраму.

Смерть, — прошипел Кассиан.

Искупление, — выдохнул Эдрик.

Нет, — она заставила их замереть, сжав мышцами. — Зеркало.

Алирия устроила пир в тот же вечер. Лола вошла в платье цвета заката, сотканное из перьев феникса. Кассиан и Эдрик, сидевшие по разные стороны стола, встали одновременно.

— Какая трогательная преданность, — принцесса улыбнулась, ломая веточку винограда.

Надеюсь, они делят тебя поровну?

Лола подняла бокал, позволяя вину стечь по пальцам на каменный пол: — Мы делим власть. А не наоборот.

Братья обменялись взглядом — впервые без ненависти. Эдрик поднял свой кубок в тост.

Кассиан кивнул. Алирия раздавила виноградину в кулаке, сок смешался с ядом на её перстне.

Король Артжении умирал, и его апартаменты превратились в склеп, наполненный запахом тления и лжи.

Ладан, курящийся в золотых курильницах, не мог перебить сладковато-гнилостный дух, поднимавшийся от его тела. Парчовые занавески, некогда алые, поблекли, будто впитали в себя предсмертную испарину. Врачи шептались за дверью, их голоса сливались в жужжащий рой, словно они боялись признать: их наука бессильна перед чёрной желчью, точившей монарха изнутри.

Лола стояла у изножья кровати, втиснувшись в тень. Её пальцы бессознательно сжимали складки платья — того самого, чёрного с золотом, что сшила для неё Алирия. «Ты будешь моим траурным украшением», — сказала тогда принцесса, вкалывая в воротник бриллиантовые шипы.

Теперь эти шипы впивались в шею, но боль казалась ничтожной рядом с тем, что происходило здесь.

Кассиан сидел у ложа отца, его рука сжимала королевскую ладонь — жест, лишённый сыновней нежности. Казалось, он не столько прощался, сколько проверял пульс власти, готовый подхватить её в момент последнего вздоха