Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 85 – Марина Андреева

— Отстраниться сейчас означало бы публично признать собственную ошибку. Поставить под сомнение мою экспертизу. И, что более важно, оставить аномалию, которую я взял в каталогизацию, без… наблюдения. Это противоречит процедуре.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни дружбы, ни симпатии. Была холодная, неумолимая логика долга. И что-то ещё… Упрямство учёного, который не позволит уничтожить свой самый спорный, но самый интересный экспонат.

— Я буду присутствовать на слушании, — заявил он. Слова прозвучали как приказ. Самому себе. — Как заинтересованная сторона. Как регистратор, курирующий ваше дело и отвечающий за достоверность предоставленных Гильдии сведений о роде Светлоруких.

Он сел обратно в кресло, взял конверт. Наконец. Развернул, пробежал глазами по тексту. Его губы плотно сжались.

— Предварительная беседа, — произнёс он с лёгким, почти презрительным акцентом на первом слове. — Стандартная тактика запугивания перед основными слушаниями. Они попытаются вынудить вас на неосторожные признания или на отказ от деятельности. Не давайте им этого.

Он положил конверт обратно, отодвинул от себя, будто отстраняясь от его ядовитого содержания.

— Готовьте защиту. Только факты. Только результаты. Без эмоций. Я обеспечу процедурную корректность.

Я стояла, слушая его. Лёд в груди начинал таять. Не от тепла. От шока. Он не отстранился. Он вступил в бой. Не за меня. За свою репутацию. За свою правоту. За странный, аномальный экспонат по имени Светлоручка.

Это было больше, чем я могла ожидать. И страшнее, потому что теперь его судьба висела на том же крючке, что и моя.

— Я… — начала я, не зная, что сказать. Спасибо? Предупреждение о риске? Извинения?

— Идите, — перебил он, уже снова глядя на свой свиток. Но перо в его руке замерло. — Готовьтесь. И помните — никакой самодеятельности. Только факты. И параграфы.

Я кивнула, развернулась и вышла. Дверь закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком.

В коридоре Гильдии было прохладно и пустынно. Я прислонилась к холодной каменной стене, позволив дрожи, которую сдерживала, пройти по телу. Он был союзником. Странным, страшным, рациональным до безумия. Но союзником.

Теперь нужно было оправдать его риск. Или упасть, утянув его за собой в пропасть.

Задача была ясна. Битва назначена. Оставалось только приготовить оружие. И не дать страху сломать его в руках до начала боя.

Ночь перед слушанием была чёрной и беззвёздной. Дождь прекратился, оставив после себя влажную, давящую тишину, в которой каждый звук — скрип половицы, шорох Пыльника в домике — отдавался громко, как выстрел. Я лежала на узкой кровати в комнате над мастерской и смотрела в потолок. Там не было ответов. Только трещины, знакомые до каждой извилины.

Мысли метались, как затравленные мыши. Статьи Устава. Холодные глаза Гордея. Слова Эрвина: «Никакой самодеятельности». Папка с отзывами лежала на столе внизу, аккуратная, готовая. Но она казалась такой хрупкой. Просто бумага против власти, параграфов и предубеждения.

Встала. Ноги сами понесли вниз, в мастерскую. Не к столу с бумагами. К полкам с тканями.

Руки, без участия разума, потянулись к конкретному рулону. Не к дорогому шёлку или бархату. К простому, но безупречно выделанному льну цвета ночного неба — глубокий, насыщенный синий, который на свету отливал сталью. Ткань была прохладной, плотной, уверенной в себе. Я развернула её на большом раскройном столе. Гладкая поверхность приняла материал, будто ждала его.