Книга Сиаль, страница 63 – Евгения Ульяничева

В Луте, конечно, всякое плавало, но подобного Сиаль Гаер не знал.

Жизнь, говорили люди лабораторий, зародилась на Сиаль из двух смешанных источников: половина выползла из ячеистого нутра, другую половину надуло из Лута. Постепенно Сиаль сработался с Лутом, даже обзавелся подобием зонтега над собственной защитной мембраной-Пологом. Всюду жизнь – вот и на Сиаль заколосилось.

Гаер так и не обрел привычки к оседлости, на Сиаль бывал наездами, с экспедициями. Всегда что-то интересное наколупать-нащипать удавалось. Сиаль был желанным объектом исследований с его диковинным видовым многообразием, живыми аккумуляторами бесконечной энергии. Живыми стройматериалами. Живыми источниками питания.

В Триумвират Первые смогли устроить так, что Вторые и Третьи, и без того неровно друг на друга дышавшие, наконец схлестнулись и захлебнулись в обоюдоострой ненависти.

А остатки конкурентов Оловянные сожгли, выпалили, стерли в атомную пыль.

Башня крепко держала Хомы Лута – и Хом Сиаль в том числе – за пах и горло. Странные, удобные, вкусные и смешные вещи – легко, но в обмен на овдо, трованты и прочее местноживущее. Население Сиаль в основной своей массе слыхом не слыхивало о Луте и других Хомах. Эта зашоренность старательно поддерживалась выдвиженцами от Башни, имеющими под задницами своими теплые местечки-ключевые посты. Только так.

Власть цепенела у Башни в зубастой пасти.

Третьи никогда не считались и не притворялись невинными. Масса хищных волос, шерл, смуглая матовая кожа, глаза – аж задохнуться, все вместе – беспощадный механизм, коллекционер ДНК. Сперма, слюна, пот – им хватало самой малой части, чтобы снять слепок.

Поначалу их не принимали всерьез. Лутовы танцоры, пластику которых не повторить, архитекторы прекрасных многоярусных дворцов-рокариев – не более. Потом оказалось, что пока самоуверенные Первые трахали их тела, Третьи трахали их мозги. Влегкую. Всухую.

Сопротивление было бесполезно, один вид, один запах действовал как афродизиак. Первых замыкало. И вело – прямиком в душные, черные пасти шевелящихся волос.

И танцы. Хореограмма которых была неведома, непонятна. Они могли станцевать бурю. И буря приходила. Не пляски ритуального порядка, их танцы могли простираться в пространстве – если Третьи вообще признавали пространство, – состоять из множества узлов, надломов, точечных узоров. Движение вчера, связка завтра, еще одна через год и финальный штрих под занавес – проследить целый рисунок сторонним было немыслимо.

Впрочем, один талант сыскался.

Витрувий, вивисектор и наблюдатель, особо выделял Пустую Комнату, Ржавчину, Глаза, Кокон, Мясорубку, Бездонный Колодец – ему одному удавалось фиксировать, он один умел смотреть. Его записи, тетради с хореограммами рапцис морено провалились в никуда после его исчезновения.

Наверняка Башня знала, где хранятся эти испещренные бисерным почерком листы. Знала, но, старая кровохлебка, не спешила делиться этим знанием с Гаером, своим Хозяином и арматором всея Уймы.

Еще обиднее было, что на Вторых обаяние Третьих не действовало.

Между ними была стойкая аллелопатия, синхронная аллергическая реакция, на чем и сыграли Первые. Ха, Немая Цена – Гаер уверен был, что это трюкачество дошлых Первых.

Когда черноволосые появились опять, Первым это не понравилось. Они не могли отследить, как Третьи образуются на Хоме Сиаль, в семьях обыкновенных людей. Здесь их прозвали облюдками, подкидышами, подменышами и, к счастью, частенько прибивали в младенчестве.