Онлайн книга «Сирингарий»
|
— Фух, твоя правда, песенник! Ровно полынный отвар! Хотел в огонь плеснуть, но Иль не дала, сама попробовала — глаза округлила, выплюнула. Сумарока очередь подошла, тот, глядя на мучения товарищей, хлебнул с опаской. Задумался. — А вообще ничего, — сказал осторожно, — я бы еще сливок сюда или молока. И меда… Фыркнул мормагон. Вернулся тут кнут, подсел к общему огню. — Тело осмотрел. Височная кость проломлена, но помер не от того — сердце мужика подвело. — Как удачно, — процедил Калина. Сумарок поднялся, прошагал туда-сюда под взглядами. Остановился. — Слушайте… но вот ежели я был бы Кутом, да бежал во всю прыть, спасался, и вдруг падать начал — я бы, самое малое, руки вперед выставил. Вот так… Даже без кувырка, просто, по обвыклости. А Кут так упал неловко, колодой, ровно назад глядел все время. Нога у него ущербна была, но так в драке никогда то не мешало… — Неглупая теория, каурый, — протянул Калина. — Но, увы, спросить не с кого. Видоков нет. Степан в затылке поскреб. — А может, в темноте оплошал? — Дак под утро, какая темнота? Развиднелось уж. — Что же его так напугало? — пригорюнилась Марга. — И не случилось же деревца какого рядом, чтобы спастись… Сивый руками развел: — Все осмотрел. Ни единой зацепки, ровно на пустом месте околел… Скончался. — Так может, и впрямь приблазнилось мужику? — зевнула Иль. — Ну мало чем он там закинуться успел. Стреманулся, ломанулся, навернулся. Сумарок головой в сомнении покачал. — Знал я Кута. Вовсе не трусливый чаруша был. С кем только из сшибок не выходил, ни от какой напасти не бегал. — Ха, а тут буквально — сломя голову, — фыркнул Сивый. Мормагон хмыкнул, бросил взгляд на кнута. — Отойдем на-час, а, Сивый? Кнут переглянулся с Сумароком. Ответил без спешки: — Чего не отойти. Можно. * * * — Сказывают, браты, не за морем, не за окияном, а средь наших речек да пажитей, есть де злая птица, птица-юстрица. Да не как все птицы она живет-селится, а в земле, слышь-ко, водится! И чем земля чернее, чем жирнее, тем ей милее… Головы у ней змеиные, жало осное, тело черное, железное, когти куньи! Ночами из норы вылетает, кого крылом омашет — тот замертво валится! А ежли воду текучую хоть пером мазнет — сгубит-потравит всю реку… А хуже того, браты, человек от крика ея столбенеет, навроде чурбана делается, хоть строгай-тесай его по живому, не вспикнет... — Ох, страсть! Зачем же она такая летает? Чего ей в земле, в норе, не сидится? — А гнездовище себе лепит, деток кормит! Как найдет добычу, так поет песню прелестную, а как столбенеет слухатель — вонзает жало, пускает яд, и делается человек, что мех с вином… К себе волочит, а там уже и гнездо строит: кости да волосы в дело идут, а мякоткой птенцов выкармливает… До темна быстро время протекло. Сумарок весь чистый берег своими ногами исходил: ничего не нашел. По всему выходило, права Ильмень, прав кнут — по слабости своей Кут смерть принял. Обидно то было чаруше, не верил в такую несправедливость. Вот, наново вспыхнули-зажглись цветы огневые; закружились карагоды. Прутяные под руку мормагону отошли, продолжали дело свое делать: за порядком смотрели. Калина ловко ими правил: егда примется девье в косы, тут как тут прутяные, разводят; налетят парни друг на дружку петухами, и тут лозоходы поспешают, буйству мешают… |