Онлайн книга «Сирингарий»
|
Встал в рядах слушателей. Пробежал Калина по струнам — заговорили, заплакали гусли… Ровно кто жемчугом нижет, серебром ткет. Да запел первым: точно луч закатный на водной глади раскинулся. Сивый молчал-молчал, а потом вступил, подхватил голос Калины: так тень от птицы парящей лес закрывает, так из-под тихого облака молния высверкивает… Опомнился Сумарок, только когда песня минула. Оглянулся на прочих слушателей, увидел среди прочих и деву-разбойницу с сочинителем знатным. Иль, даром что на голову выше Степана, льнула к басеннику ласковой кошкой. Он же, потаковник, ей ручки-пальчики целовал, шептал на ухо, усами щекотал, а Иль только млела да хихикала, точно дурочка. Марга же смотрела на красавца-гусляра с такой лаской тихой, улыбкой нежной, что наново устыдился Сумарок собственных слов… После, как кнут да Калина из круга ушли, место другим уступая, выпало чаруше с мормагоном дозором лужок обходить. Так и разговорились. Калина отослал прутяных, поглядел им вослед, молвил так: — Не вспадало тебе на ум, чаруша, что кнуты — те же лозоходы, только крепче оснасткой? Дернулся Сумарок. — Пустое мелешь, Калина. Прутяные — они же ровно куклы самоходные. А кнуты… — Те же куклы, да хитрее, ловчее устроенные. Ровно клепал их другой мастер. Сам посуди: силы немеряно, обличье к людскому близкое, а все ж не человеческое, ум у них гораздый, да знают много больше вежд Князевых. — Ты потому вздумал Сивого вертиго отдать? Чтобы вскрыли да поглядели, как он изнутри устроен? Круто, на каблуках, повернулся Калина, и Сумарок против него встал. — Не ведаешь ты, каковы резоны мои были, — процедил Калина, скулы и лоб у него горели пятнами. — Мал еще, горяч, разумом того не постигнешь. Я за весь народ радею. — А я за себя да друзей моих. Ох, Калина, бился бы я с тобой, да Сивый зла на тебя не держит. И знать ему про слова твои глупые не след. — Не след к кукле привязываться на живую нитку, вот что истинно глупо. — Охолонул Калина, отступил, со вздохом ожерелок поправил. — Дорого бы я дал, на Тлом взглянуть одним глазочком. Чую, там средостение, там разгадка… — Не место там для людей, — хмуро бросил чаруша. Повернулся, да скорее прочь зашагал. Мормагон только цыкнул. Обход закончил, спустился к реке умыться. Горело лицо да голова — вот уж не мимо молвится, злая совесть стоит палача. На мостках уже хозяйствовал кто-то: постирушку затеял. Бил-плескал платьем. Со спины вроде баба в сарафане, голова платком повязана. Калина рассудил, что не потревожит ничем, коли тихо умоется в сторонке. Тут прачка полоскание кончила. Выпрямилась. Повернула голову, и увидал мормагон, как блеснул внимательный глаз вороний да клюв — железо сизое. Вздох в горле застыл. Подхватился, руки растопырив, будто подпасок, чудь увидевший. Остамел совсем. А тут костамокша клювом щелкнула — и в голове у мормагона щелкнуло, ровно кто над ухом раковиной стукнул. Так и обвалился. — А что, ребятушки, не видал ли кто Калину-молодца? — спросила Марга. Беседа переглянулась. — Опосля того как разошлись мы с ним, не видел, — первым отвечал Сумарок. Отвернулся от кнута. Тот так смотрел, как если бы знал, какие слова были сказаны. — Ох, тревожно мне, милые, сердце так и заходится, — виновато пожаловалась Марга. — Да поди в баньке плещется, али за девками по кустовьям скачет, дудкой машет, — фыркнула Ильмень. |