Книга Тамам Шуд, страница 93 – Евгения Ульяничева

Мигом подобрался.

Волоха в таком состоянии мог и прыгнуть, и зубами порвать.

— Ну? — спросил Дятел нарочито грубо. — Долго еще собираешься сопли на хуй мотать?

Волоха качнул головой, отошел к столу. Тяжело оперся.

Дятел, бесшумно ступая, приблизился со спины.

Был русый без мехового своего жилета, босой, в рубахе навыпуск. Лохматый, небритый. Чисто Леший. Права девка-Медяна, если кто его таким увидит — хана Еремии. Налетят, сожрут.

Когда болит, знал цыган, мир сокращается до точки боли. И в шорах этих ни хрена не разглядишь. Хорошо парням вроде Лина. Первый, осознавая боль, мог ее отсечь да отбросить. А если внутри режет-колет? Не выблевать, не вырезать.

Они с русым давно гораном были, значит, и боль его Дятел как свою принимал.

— Я виноват в ее смерти, — выговорил Волоха.

Как из горла кость вынул.

— Да. Ты виноват.

Волоха вздрогнул, словно под плетью. Но лучше Дятел его выстегает, чем русый себя до ручки доведет. А это он мог. К остальным Волоха был строг, но себе спуску вообще не давал.

Продолжал.

— Ты же знал, что Лут своим добром не делится. У капитана корабеллы сердце в цвет ее арфы. Ни семьи. Ни любимой. А ты поперек попер. Думал, такой особенный? Что раз Лут тебя любит, то и это спустит? А вот выкуси.

С каждым его словом пальцы Волохи все сильнее стискивали край стола. До белых костяшек.

Обернулся, катая в глотке камешки рыка.

— Да я на Еремию ее ни разу не приводил! Луту не показывал! Держал от всего дальше!

— Ага, да к сердцу ближе. Лут не глуп и не слеп, гаджо.

— Меня карать надо было, меня! Ее-то за что? Девчонку молоденькую!

— А об этом думал ты, когда крутил? Добро бы снюхались-разбежались, а то чего задумал, в любовь играться. Себя тешил, сам и получил!

— Да не игрался я! — Тяжко простонал Волоха. — Не игрался.

Дятел припечатал.

— На том и погорел. Лут тебя, гаджо, как щенка на место поставил.

Волоха разъярился. Отчаяние его захлестнуло. Развернулся, в грудь толкнул.

— Ты-то кто такой, чтобы мне выговаривать, а? Пес цыганский! Мясо! Подо мной ходишь! Забыл?

Дятел усмехнулся, темнея лицом.

— Я-то помню. Я-то всегда на своем месте. Это ты выше головы прыгать любишь. Это тебе мозги вправили.

Волоха не сдержался, взял его за воротник, натянул до треска.

Запахло лесом — резко, будто на качелях въехали. Захоти Волоха, вытащил бы Лес прямо сюда, на корабеллу, в Лут. Болтаться тогда Дятлу на сосне, кишками ворон кормить.

Не стал Дятел медлить, толкнул русого прочь, к столу, выбивая из лесного в человеческое. Волоха мотнул башкой, прочухиваясь, с места прыгнул на Дятла. Сцепились, покатились.

Волоха даром что ниже и суше, в драках никогда не плоховал, даже когда против врага крупнее себя шел. С Дятлом они по младости частенько бока друг дружке мяли. Возились, как щенки. Это позже их уже жизнь натаскала, научила бить не до первой крови, а до смерти.

За оружие не хватались. Дятел подмял русого под себя, залепил горло ладонями. Придушить чуток — успокоится. Стол под ножки подшибли, русый подхватил карандаш, вбил Дятлу в плечо, в самое мясо.

Цыган взревел, отпуская Волоху. Получил в переносицу, откатился в сторону, но и сам русый продышаться пока не мог. Стоял на коленях, горло мял.

— Что, стало легче?

— Нет, — глухо откликнулся Волоха.

— Потому что это, блядь, так не работает! Потому что ты не имеешь права на горе, как бы оно тебя не сжирало. Мы горан, я знаю, каково тебе, даже если не хочу этого! Соберись, гаджо. Иначе Агон тебя не примет. Иначе все напрасно, ложись да помирай.