Книга Тамам Шуд, страница 97 – Евгения Ульяничева

Волоха, едва отдышавшись, выпрямился, жадно оглядывая палубу. Шарил нетерпеливым взглядом. Чаша под колоколом была так же пуста. Так же нема.

Медяна сжала кулаки. Неужели напрасно? Он же прошел, он выиграл Кон! Зрители разочарованно загудели.

Служитель покачал головой.

— Ступай. Не повезло.

Но Волоха не ушел.

Зарычал, взмахом сабли рассек чашу вместе с треногой, и ропот толпы стих. Над Тренкадисом пролегла тишина, вытянулась большой хищницей.

— Агон! Агон! Агон! Услышал ли ты меня теперь?

Медяна вдруг задышала чаще, сжала Руслану плечу — до костной боли.

— Эй! Чего…? Плохо тебе?

Руслан удивленно обернулся на девушку. Глаза его расширились.

* * *

Волоха обернулся к зрителям, когда те вдруг загомонили удивленно, расступаясь перед кем-то.

— Я слышу тебя, капитан. Чего ты хочешь? Говори. Если это интересно, я отвечу.

Волоха уставился на говорившего.

Агон легко, как лисица, прыгнул на борт корабеллы, смотрел сверху. Черты лица неуловимо менялись, мягко плавились, словно Агон подгонял их под себя. Но рыжие кудряшки торчали так же непокорно.

Нечасто он брал себе живые факелы. Только если выбраться куда-то хотел. В последний раз, кажется, такое случалось в Триумвират.

— Тамам Шуд, — сказал Волоха.

Сказал так, чтобы все слышали. Чтобы знал весь Тренкадис.

— Тамам Шуд, — задумчиво повторил Агон.

Спрыгнул на палубу, одним мановением руки очистил ее от цепного сора.

Сел напротив капитана, скрестив ноги. Жестом пригласил сделать то же самое. Волоха опустился на палубу, чувствуя, как между лопатками от натяжения кожи сочатся кровью стежки.

— Говори, — потребовал Агон. — Это интересно.

Выпь взял на себя много.

Лагерь рос, прибавлял людьми, постройками, запасами и оружием. Набирался сил, забирал внимание. Выпь рано вставал, ложился поздно, часто — позже всех. Приходил измотанный, умывался, наскоро ужинал, падал как подкошенный и сразу засыпал. Старался вникнуть во все дела, творящиеся на территории лагеря.

Юга в эти внутренности не лез, ему хватало своих забот.

— Куда ты? — прохрипел Выпь спросонья, когда Юга, бесшумно собравшись, уже готовился покинуть палатку.

Юга с досадой щелкнул языком, обернулся.

Выпь сонно жмурился, привстав на локте. Редкое утро, когда он позволил себе заспаться. Обычно Выпь вскакивал с рассветом, и Юга волей-неволей поднимался следом. Обкорнаю сегодня, решил Юга, глядя на взъерошенные, на солнце выгоревшие волосы друга. Вон, челка в глаза уже лезет.

Рука сама потянулась поправить; волосы у Второго были жесткими, точно стерня.

— К Таволге. Проведать старика, да и расплатиться честь по чести.

Выпь нахмурился, провел ладонью по векам, стряхивая сон.

— С тобой пойду.

— Ай, да на что ты там? Выспись лучше!

Второй упрямо помотал башкой. Начал подниматься.

— Ждать не буду, сам догоняй, — сказал на это Юга и откинул полог, окунаясь в жаркое утро.

* * *

Таволга сидел у себя, ковырялся с деревянной птичкой-свиристелкой. Изредка подносил к губам, осторожно дул — тогда в глубине птицы что-то глухо сипело. Чирикать птаха упорно не желала. Таволга кряхтел недовольно, кусал ус и продолжал возню. Правая рука еще плохо слушалась, стрела Хангара выгрызла себе порядочно мяса. Таволга не сдавался. Птичку ему присоветовал лекарец. Вручил кусок фиолетового дерева и сказал резать — хотя бы ложку. Родом брусочек был с Хома Панга, где жили чернокожие люди и белые львы. Дерево, из которого выходила птица, у тамошних племен считалось священным за способность перетягивать на себя людскую хворь.