Книга Лут, страница 2 – Евгения Ульяничева

Словно душка в банке.

Сколько он уже здесь?

Черный лист ожил, лепестки-чешуйки, составляющие его гладь, раскрылись на буквы и картинки. До неприязни знакомый бесполый голос поздоровался первым — исключительно как обычно:

— Доброе утро, Джуда. Башня приветствует тебя.

— Юга, тупая ты кукла, меня зовут Юга! — с ненавистью прорычал облюдок.

— Очень хорошо, Джуда. Взгляни, что мы приготовили для тебя…

Это было каждодневной повинностью. Учитель, обладающий лишь голосом и властью, давал уроки, и требовал их точного выполнения. Сперва казалось просто — изображения, буквы, цифры. Потом усложнилось, навалилось, количество информации возрастало, объем заданий увеличивался, и иногда Юга казалось, что его голова готова лопнуть (точь-в-точь как выученный давно полосатик, диковинная ягода-арбуз).

Некоторые вещи требовали сцепленной, молитвенной затвержденности — порядок слов, случай знаков.

К примеру:

Десять из трех; дно воздуха; глиссада; королевская кобра; тридцать пять, пятьдесят три, восемьдесят, пять; кольца Лафона; румпельный ветер…

Он не спрашивал, зачем. Он забил стройную ленту слов и образов на память, в корни зубов, с какого места ни спроси — мог длить последовательность.

Отказаться от выполнения упражнений было можно, но в таком случае он тождеством получал отказ в еде и доступе к воде. Пробовал. Его хватило дней-очей на двенадцать.

Занятия длились, длились, с перерывом на обед и физическую тренировку.

— Очень хорошо, Джуда. Теперь можешь отдыхать.

— Я не хочу отдыхать.

— Очень хорошо. В твоем распоряжении библиотека.

— Идиотека, — передразнил Юга, устало прикрывая глаза.

Тут же вскинулся.

Нет. Не спать. Пусть сегодня у него получится не уснуть, пусть получится. К кому там нужно обращаться за вспо-мо-же-ни-ем?

— Лут, или как тебя там… Я в долгу не останусь.

Он, могущий не отдыхать несколько век-ночей кряду, здесь регулярно вырубался, стоило свету уйти из комнаты. Чего он только ни предпринимал, дабы остаться в сознании. Все зря.

Пробуждался всегда в постели, даже если отключался на полу душевой, в ледяном водопаде извергающейся воды, или у ихора, в наушниках-раковинах, заполненных воющей какофонией. Ощущения были мутными, неправильными. Тело казалось отдохнувшим, а голова — тяжелым комом сырой земли. Снов не помнил, лишь легкую цветовую рябь переливчатых огней.

Однажды обнаружил на локтевом сгибе несколько красных точек — будто следки от укусов; в следующий раз с изумлением ощупывал обрезанные по шею волосы. Они отросли, разумеется, во всю длину и в тот же день, но без них было странно — он словно потерялся в пространстве, бродил, натыкаясь на стены и предметы, снизился слух, а окружающее размывалось, как если бы он глядел из-под воды. Испугался, да.

Еще одной бедой стала ненавистная беспомощность. В окружении стен волосы лежали холодной, еле живой волной, отказываясь или не имея сил подчиняться хозяину.

Учитель на все вопросы отвечал учтивым молчанием. На всю злость — предложением занять работой тело или чтением — голову.

Он потерял счет дням.

Он ни на миг не уставал думать о побеге.

* * *

Зонтег возвращал себе прозрачность медленно и непостижимо верно. Свет волной бежал по прикрывающей Хом полусфере, теснил ночную гладь остроглазых звездных глав. Брали голоса дневные птицы, ветер поднимал спину, тревожа глянцевито-росную реку трав.