Книга Близнецы. Том 1, страница 120 – Дарья Чернышова

Она вновь повернулась к Алешу лицом и взглянула прямо в глаза. Она его видела. Она смотрела на него и улыбалась.

— Скажи мне, – заговорила Арника, хотя побледневшие губы ее не двигались, – я красивая? Скажи мне, Алеш. Скажи!

Он отшатнулся, зажмурился и проснулся.

«Небольшой оказалась моя временная фора. Загон закончен, начнем же разделку туши».

Алеш потер глаза, но ему не хотелось их открывать.

«Что я там увижу? Чем это будет лучше пустоты?»

Мир ответил лишь наплевательски звенящей тишиной. И Алеш ощутил вдруг, как тишина эта привела его в ужас.

Он обязан открыть глаза, чтобы увидеть, почему Кашпар Корсах не дышит.

Алеш сжал подлокотники кресла и поднял веки.

Постель больного оказалась пуста. Алеш нахмурился, а потом услышал осторожное покашливание за занавесью балдахина. Там, в углу комнаты, стояла книжная полка, и Кашпар Корсах, намотав на себя одеяло, как дорожный плащ, задумчиво чесал взлохмаченный затылок.

«Вот ему бы подстричься. Что за глупая мода».

Алеш вздохнул и снова потер глаза.

— Сдурел? – Он думал, что вопрос прозвучит достаточно строго, но показалось, будто голос принадлежит человеку, умирающему от усталости. – Ложись обратно.

— Сейчас, – прогнусавил Кашпар. – Я уже почти определился.

— С чем?

— С сюжетом для своих бредовых сновидений. Последнюю неделю все одно и то же. Захотелось разбавить чем-нибудь романтическим. Думаю, «Морвельский подснежник» мне в этом поможет.

Кашпар взял с полки тощий томик в коричневом переплете и сунул его под подушку.

«Так. Надо бы взять за правило не спать в присутствии Корсахов».

— От проблем с дыханием бывают кошмары. – «И я бы все отдал, чтобы именно этим объяснять свои». – Но раз ты уже встаешь с постели, значит, скоро пройдет.

— Надеюсь. А то память и совесть против меня сговорились. Протягивают ко мне обожженные руки в грязи и крови и говорят: «Смотри».

— Где ты такое видел? – спросил Алеш, склонившись над прикроватным столиком, чтобы смешать утреннее лекарство.

— У того парня, Гашека, у Старой Ольхи, – негромко ответил Кашпар, устроившись в изголовье и рывком натянув одеяло до подбородка. – Много лет назад. На поле боя. Я ведь в нем почти не участвовал, знаешь. Кажется, никого даже не убил. Не очень метко стреляю. До сих пор стыдно. Отто был там, в самой гуще, в первых рядах, а я потом только раздавал лопаты.

Алеш пожал плечами и вручил ему кружку.

— Каждому свое.

— Наверное. Извини, я что-то разболтался.

«Да, что лишний раз свидетельствует об улучшении твоего состояния, а я принимаю это за личное достижение. Можешь болтать еще».

Но Кашпар умолк и погрузился в перипетии «Морвельского подснежника», не вылезая из них до самого вечера, когда Отто, по обыкновению, пришел его навестить.

В эти последние дни Алеш обсуждал с владыкой исключительно здоровье господина камергера. Остальные новости – или их отсутствие – брала на себя Лукия Корсах. Она заходила несколько раз в сутки и время от времени говорила что-нибудь вроде: «Мои люди рыщут по всей Берстони. Я уверена, что „Рубена“ с „Бакфарком“ скоро найдут». Или: «Отто посадил Стельгу в темницу до конца ее дней. Вы знаете, я категорически против вырезания языков. С ней просто больше никто не заговорит».

Алеш слушал вполуха. Иногда Лукия говорила сама с собой, иногда, что удивительно, молчала, с нежностью отирая полотенцами потный лоб племянника. «Она любит его, как родного сына», – с благоговейным восхищением шептались собравшиеся у порога компаньонки.