Книга Близнецы. Том 1, страница 70 – Дарья Чернышова

Господин Фретка в любом состоянии прекрасно ориентировался в конюшнях – в самом любимом, наверное, своем месте. Они с Модвином прошли мимо денников с жадно жующими сено лошадьми хорунжих и оказались в окружении тех, что принадлежали лично Освальду.

Не слишком здесь уютно. Чуть-чуть душновато. Еще и тень Сикфары висела между ними, как ширма, – Модвину каждый раз приходилось прилагать усилие, чтобы сдвинуть ее в сторону и начать с братом разговор. Тот же всю дорогу не закрывал рта.

— Чистота и порядок! Ну просто загляденье. О, а вот эту попону я давно не видел…

Модвин только кивал и осторожно на него косился. Обычно Освальд так много болтал, когда напивался, но сейчас ничем таким не пахло. Зато смущало другое.

— Ты выглядишь…

— Дерьмово? – подхватил Освальд.

— Я хотел сказать, ты какой-то уставший, – выдохнул Модвин. – И Ортрун не стоило так на тебя кидаться.

— Ну, она у нас бойкая женщина. Мама это в ней пестовала. Кстати, помнишь седого начальника стражи, с которым мы сидели за столом время от времени? Он еще учил нас с Ортрун обращаться с оружием.

— Угу, – произнес Модвин, что-то такое смутно припоминая.

— Она рассказала тебе, что на самом деле это был Марко Ройда, знаменитый Крушитель Черепов? – поинтересовался Освальд, достав из кармана и вручив ему несколько потемневших яблочных долек.

У Модвина зачесалась шея. Само собой, ему ничего не рассказывали. Освальд скормил гнедому коню угощение и вытер пальцы о грязный чепрак.

— Герой войны в добровольном изгнании. Такая удивительная история. Даже довольно красивая, если не всматриваться в детали. Ортрун не очень любит всматриваться в детали.

— О чем ты говоришь? – спросил Модвин, разглядывая кусочки яблок на ладони, словно в их расположении имелся некий смысл.

— О маме. О ее светлом образе, который Ортрун внушила и тебе, и себе. На самом деле любовь к вину – это у меня наследственное. Матушка тоже порой топила печали в сильванере и потом едва держалась на ногах. Я видел, как она в таком состоянии приставала к нашему седому другу, а он сказал ей: «Отдохни, Мергардис, ты сильно пьяна». Голос у него был погрубее моего, конечно. Как ни странно, после этого он с нами больше не ужинал.

— Как-то несправедливо, – сказал Модвин, как сказал бы о совершенно посторонних людях.

Освальд кивнул.

— Этому Ортрун тоже научилась у мамы.

Они замолчали. Гнедой смотрел на них большим темным глазом и медленно моргал. Модвин покачал головой.

— Так нельзя. Я скажу, чтобы она…

— Не надо, оставь, – отмахнулся Освальд. – Я скоро умру, а тебе предстоит еще иметь с ней дело.

— Не говори так, – опешил Модвин. – Не говори, что скоро умрешь.

Освальд посмотрел на него, с кривой ухмылкой выправил рубаху из штанов и задрал до самой груди. Модвин отшатнулся. Живот брата напоминал огромный синяк.

— Думаю, вот это красные сорта. – Освальд изящно, как оценщик, обвел рукой тонкие кровавые узоры на коже. – А тут, наверное, мой любимый сильванер. – Он похлопал пупок, от которого разбегались вздувшиеся вены. – Я всегда знал, куда меня приведет такая жизнь. Любая жизнь, конечно, приводит к смерти рано или поздно, но я особой породы.

— Ортрун знает? – спросил Модвин, с трудом ворочая языком.

— Имеешь в виду, говорил ли я ей? – уточнил Освальд, запихивая обратно полы рубахи. – Нет, не говорил. Знает ли она? Вероятно, даже дольше меня.