Книга Близнецы. Том 1, страница 96 – Дарья Чернышова

— Я не знаю как. Я подумал, им дали что-то парализующее, но желудки чистые, и… Я не знаю. Мне нечего вам показать.

— Зато у меня много интересного.

Все обернулись к двери, которую толкнул локтем главный палач.

— Стельга еще жива? – спросил владыка.

— Обижаете. И пальцем не тронули. Мелкий принес ей какую-то спиртовую бурду, она прорыдалась, и дальше пошло нормально.

«Фабек. Она увиделась с Фабеком. Она может обнять сына, а я уже нет».

— Мне бы сейчас просто спирта без всякой бурды, – пробормотал Венцель, уронив голову на руки.

— Так, значит, слушайте, – прокашлявшись, начал Гинек. – Копта сказал, собаки вертелись вокруг примятого куста. Оттуда так себе видно реку, особенно если трахаться, а не смотреть. Стельга встречалась с этим Рубеном три года. Всегда только в роще. Чаще он приезжал один, но временами с ним был коротышка по имени Бакфарк.

«Бакфарк?»

— Бакфарк? – переспросил Яспер Верле.

— Как Бакфарк Скоморох, – пояснил Отто и устало потер переносицу. – Самый веселый поэт прошлого столетия. Они решили поиздеваться.

— И часто этот «Рубен» ее душил? – сглотнув, произнес господин Кашпар.

— Нет, только сегодня. Она подумала, он хочет задушить ее насмерть, но тот вдруг сказал, что это все не всерьез, и засобирался.

— А второй там был?

— Она его не видела. Но Копта шел по следам двух лошадей. Потерял у воды.

— На сегодня, пожалуй, достаточно, – сказал владыка, жестом показывая, что все могут быть свободны.

Только Алеш задержался. Они договорились об этом как-то без слов.

«У нас было больше общего, чем казалось. Было. Что же нам осталось теперь?»

— Я хотел бы побыть один, – честно признался Алеш.

— Да, я понимаю, – кивнул Отто, – только… Я хотел сказать, что мы похороним их в Ольхе. У нас с ней был об этом разговор незадолго до рождения мальчиков.

«Что за дела, дорогая Арника? Ты говорила мне, что боишься родов, но я не предполагал насколько».

Спорить Алеш не стал. У него не нашлось бы вариантов получше. Земля есть земля. Он сможет навещать их и подле них дождется, пока на курганах взойдет трава.

И даже тогда, он знал это заранее, легче ему не станет.

В кабинете царила идеальная чистота. Еник провел здесь достаточно времени, чтобы хорошо помнить, где что лежит. От лужицы и осколков не осталось следа – кроме, может быть, едва уловимого запаха.

«Или он чудится мне. После мамы везде пахло свежим хлебом».

Смущал только стол. Там все еще лежали два листа, исписанных разными почерками, – Еник не понял, видимо, что с ними лучше сделать. Алеш теперь знал наверняка. Он взял в руки историю о трех птицах на дереве и без особой цели пробежался глазами по строчкам.

— Тебе бы поспать, – сказал Еник.

Алеш молча бросил бумагу в жаровню.

До похорон он не спал вообще.

Пытался, конечно. Пробовал пить отвары, принимал порошки. Глаза закрывались, ноги подкашивались, но желанное забытье отказывалось приходить.

— Почему так долго? – спросил он владыку на исходе второго дня.

— Я сегодня ездил размечать место, – ответил Отто. – Борек тебя не нашел. Сказал, кабинет заперт, а в спальне пусто.

— Я всегда в кабинете. Я теперь там живу. Пусть стучит громче. Вообще не слышал, чтобы кто-то стучал.

— Хорошо, – вздохнул владыка. – Готовься на завтра.

Назавтра Алеш трясся в телеге с тремя завернутыми в саваны телами. Он отказался ехать верхом. Всадники вокруг опустили головы, возясь в чистых расчесанных гривах своих коней и выбирая оттуда пальцами несуществующих насекомых. Алеш держал руку в кармане, где лежала деревянная пробка. Это помогало не оборачиваться через плечо.