Книга Говорящие кости, страница 206 – Кен Лю

Тем не менее в тот день, когда должны были вывесить результаты экзаменов, она вдруг испугалась. Страх потерпеть неудачу, увидеть, что мечта ее разбилась вдребезги, буквально парализовал Дзен-Кару. Поэтому она не пошла вместе с одноклассниками в Зал знаний, а просто сидела у себя в комнате и молилась Фитовэо.

Друзья вернулись с вестями, что из двадцати учеников подготовительной школы лишь пятеро пополнили список новых токо давиджи. Дзен-Кара не только набрала высший балл среди этой пятерки, но и заняла пятнадцатое место среди всех соискателей из Гинпена. То был самый высокий показатель, которого когда-либо достигал на Городской экзаменации ученик мастера Тату.

— В менее просвещенной части Дара твое имя непременно значилось бы на самом верху списка, – с гордостью заявила ее наставница.

Праздничный банкет закатили в «Великолепной вазе», лучшем ресторане Гинпена, и Дзен-Кара, впервые закрутившая светлые волосы в двойной пучок-свиток, как и полагалось тем, кто успешно прошел первую ступень имперских экзаменов, ощутила себя полноправной женщиной-дара. Друзья поздравляли победительницу, провозглашая тосты, и во взглядах их восхищение смешивалось с завистью.

Мастер Тату попросила сделать для нее копию эссе Дзен-Кары, чтобы показывать его в качестве образца своим новым ученикам. Позже той же самой ночью она вызвала девушку к себе в кабинет.

— Это превосходная работа, – сказала наставница. – Поскольку темой эссе в этом году выбрали «О природе времени», большинство экзаменуемых вполне ожидаемо прибегло к цитатам из поточников, которые много писали о скоротечности жизни перед лицом вечности, или же ссылалось на моралистов, склонных красноречиво повествовать о долговременной ценности добродетели, приводя примеры из истории. Но ты предпочла построить свое сочинение на доводах воспламенистов, на наблюдениях за приливами и отливами желания как метрономе жизни в современном крупном городе вроде Гинпена. Это удивительно оригинальный подход.

Дзен-Кара покраснела и поблагодарила мастера Тату.

— Но… – Внезапно тон учительницы переменился, и сердце у девушки екнуло. – В твоем сочинении нет почти ничего от тебя самой. Самым могущественным инструментом автора является вовсе не заостренный писчий нож или разогретая ложечка для воска, но его собственный голос, воплощение его души. Ты прячешься от своего читателя, Дзен-Кара, говоришь с ним из-под маски.

По мере того как наставница продолжала, в ушах у Дзен-Кары зашумело от забурлившей по жилам крови.

— Почему ты так неохотно идешь навстречу авторитету собственного опыта, единственного учителя, который умнее мудрецов ано? Только тот, кто вырос не в Дара, мог сказать, что способ, при помощи которого мы организуем время, наша вечная одержимость как можно эффективнее его использовать и наш страх терять его понапрасну не являются естественными. Тем не менее ты не приводишь примеров из своей жизни на Тан-Адю, избегаешь заявлять о другом видении мира адюанами, отказываешься черпать из этой сокровищницы культурного опыта, дабы подкрепить свой аргумент и сделать эссе поистине выдающимся. Где описание многодневного ритуала зажаривания кабана целым племенем? Где воспоминания о том, как ты вместе с сестрами ходила собирать ракушки? Где запахи, вкусы, звуки и цвета жизни в хижине на Тан-Адю, в окружении родных любимых людей, вдали от суматохи Дара? Не знай я, кто автор, ни за что не догадалась бы, что это написано женщиной не из Дара.