Книга Говорящие кости, страница 368 – Кен Лю

— Некогда я был умелым убийцей, – ответил тот. – Но это не сделало меня великим.

— Легко искать мира, когда ты не боишься боли, – произнес другой вождь, с отвращением глядя на его похожие на червей травяные пальцы.

— Однажды я накормил собой стаю волков, – промолвил Торьояна. – Боль была неописуемой, но я без колебаний поступлю так снова, если это уменьшит число страданий.

— Его люди изгнали моих соплеменников с пастбищ, вынудив наших стариков уйти в зимнюю бурю, – пояснил первый вождь, указывая на второго. – Как умилостивить души мертвых, не забрав дыхание у врагов?

— Его люди нападали на нас исподтишка, они давили младенцев и беззубых стариков, – парировал второй вождь, указывая на первого. – Чем потушить огонь ненависти в нашей груди, если не кровью виновных?

— Милосердие – единственный выход, иначе ответом на пролитую кровь будет раздавленное легкое, – изрек Торьояна. – Умоляю вас, не продолжайте эту порочную цепочку.

— Легко взывать к милосердию, когда тебя не томит жажда мести, – хором заявили оба вождя. – Любой может цепляться за ложную веру, пока испытывает только терзания плоти. Поглядим, как ты поведешь себя, когда мучениям подвергнут твой дух.

Вожди перестали сражаться и велели связать последователей Торьояны веревками из сухожилий. Но самого Торьояну они оставили свободным, а у ног его положили прекрасной работы палицу из кости звездорылого медведя и волчьих зубов.

А затем вожди приказали схватить сыновей Торьояны. С ними справились не сразу: мальчики отчаянно отбивались и успели расцарапать обидчикам лица. Воины из обоих племен, с кровавыми полосами на физиономиях, стали пытать детей на глазах у отца. Они переломали кости одному мальчику, заживо содрали кожу с другого, а третьего поджарили на огне. Даже шаманы, прячущие лица за масками из человеческой кожи, в ужасе отворачивались, мечтая о том, чтобы крики боли наконец прекратились.

Вожди всячески подначивали Торьояну, призывая его взять палицу и сражаться, чтобы спасти сыновей, поквитаться с их мучителями.

Но Торьояна связал себе ноги веревками из сухожилий и откусил у них концы, чтобы удержать себя на месте.

— Простите, дети, – шептал он. – Простите меня.

Когда стих предсмертный крик последнего из мальчиков, Торьояна отчаянно забился, пытаясь освободиться. Но пальцы из корней травы императы, мягкие и не имеющие костей, бессильно скользили по сухожилиям, не в силах распутать узлы.

Когда воины положили перед ним три обезображенных тела, Торьояна повалился на землю и прошептал:

— Новые убийства не должны быть ответом на предыдущие.

Он подозвал к себе мужчин и женщин, убивавших его детей. Те осторожно приблизились, полагая, что Торьояна готов наконец взять палицу и сражаться. Но вместо этого он стал водить руками – руками, которые оказались не способны спасти его собственных сыновей, – по лицам их мучителей, по царапинам, оставшимся как напоминание о последних, наполненных ужасом мгновениях жизни несчастных детей.

Раны исцелились. Воины пристыженно попятились.

Голос Торьояны окреп:

— Когда страдания уменьшаются хоть на малую толику, в мире делается чуть-чуть светлее.

Взбешенные вожди бросили к ногам Торьояны костяной кинжал. Потом они схватили Диаки и начали отрезать у нее палец за пальцем: сперва на руках, потом на ногах. После чего выкололи ей левый глаз, а затем правый. Бедная женщина вопила от ужаса, а вожди указывали на костяной кинжал.