Книга Говорящие кости, страница 387 – Кен Лю

Поскольку таинственная пассажирка, прибывшая в свое время зайцем из Дара на борту «Прогоняющей скорбь», никогда не заявляла, что боится степных богов и почитает их, Тэра решила похоронить Торьо по обрядам дара. Вместо надгробного камня на могилу предстояло водрузить табличку из панциря черепахи с выгравированными на ней логограммами, рассказывающими, какой была усопшая: «Многоязыкая», «Пересекающая мир», «Кроткая, словно ягненок», «Яростная, словно тигр», «Мудрая, словно гаринафин»…

Подобная надпись казалась абсолютно неуместной. Как выразить жизнь в нескольких логограммах? Как в одной истории передать смех и печаль Торьо, ее сомнения и решимость?

Хотя в любом случае судьба каждого смертного – рано или поздно обратиться в прах. Будь то пэдиато савага или земляной курган, в конце любого пути плоть разлагается, а воспоминания всех, кто нас знал, выветриваются из памяти живых.

После похорон Торьо Тэра предприняла путешествие к берегу моря. Там она велела наловить гигантских черепах и, не убивая их, вытравить на панцирях животных рисунок – цветущий лотос, плывущий по спокойному пруду.

Тэра стояла под луной и наблюдала, как черепах выпускают обратно в море. Слезы текли из ее глаз и струились по щекам.

Далеко ли путь лежит их, приведет куда? И какие повидают страны, берега, Прежде чем на дно осядут и дадут росток И над тихими волнами вновь взойдет цветок.

Это будет ее прощальное послание домой: матери, братьям, сестре, Дзоми…

Она смогла. Угрозы льуку больше не существует.

А еще она никогда больше не увидит свою семью и возлюбленную, и воспоминания о близких со временем померкнут, так же как померкнут – или уже померкли – за минувшие годы их воспоминания о ней самой. Жизнь всегда идет дальше, как бы близко ни подбиралась смерть.

Тэра взяла себя в руки и решительно повернулась спиной к морю, а лицом к степи. У нее еще очень много дел.

Храм Спокойных и журчащих вод в горах Римы, то же самое время (двенадцатый месяц десятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы, за месяц до истечения мирного договора между Укьу-Тааса и Дара)

В следующие несколько дней, пока Саво поправлялся, он из любопытства и от скуки начал посещать утренние и вечерние занятия, которые устраивались для послушников монастыря.

Он узнал о сострадании, которое испытывает Руфидзо Исцелитель ко всем смертным, как к жертвам, так и у мучителям; узнал, что бог этот открыт всей вселенной, от сияющих в небе звезд до извивающихся в земле червей; о том, что каждое человеческое существо несет по отношению к другим обязанность уменьшать число страданий в этом мире.

Старая монахиня, которая проводила вечерний урок, ударила молоточком по наполненному водой бронзовому котлу, и звонкий вибрирующий звук разнесся по залу.

— Море вселенной широко и безбрежно, – нараспев провозгласила она. – И в беспрестанной смене приливов и отливов мы все вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса.

То, что монахиня употребила выражение на языке льуку, нисколько не удивило Саво. Настоятель Сломанный Топор все ему разъяснил.

Когда сам он еще был спасенным беглецом-льуку по имени Ку Куротен, настоятель Отброшенный Тесак предложил ему провести утреннее занятие. В обычае исцелистов было просить странников время от времени выступать перед братией, ибо последователи Руфидзо верили, что их бог безразличен к любой иерархии и способен открыться не только своим верным адептам, но и тем, кто сомневается, как посвященным, так и неофитам.