Книга Пустующий трон, страница 275 – Кен Лю

Хотя рассказ Сатаари был совершенно непонятен Тэре, танец Адьулек, игра на барабанах и картина оставили в ее душе неизгладимый след.

«Речь – живой организм. Как воспроизвести его словами-шрамами?»

Она начала смутно понимать суть возражений старой шаманки. История, рассказанная Сатаари и Адьулек, не предназначалась для записи. Это были не просто слова – танец, напряжение, пламя костра, жир десяти видов мяса, аромат дымящихся костей, взаимодействие шамана со зрителями, чувство общности и семейственности, дружбы и духовной близости тоже были частью повествования.

Могли ли буквы зиндари, столь плохо подходящие языку агонов, что бедному Радзутане пришлось изобретать для записи незнакомых звуков новые, не используемые в Дара диграфы и триграфы, воспроизвести красоту этого представления? Даже придумав алфавит с нуля и подогнав его под звуки степного языка, можно ли было надеяться, что на письме сохранятся особенности тона и тембра, отразятся вспотевшее лицо и мимолетные гримасы рассказчицы, чувство свободы в ее танце, разнообразие ударов, тычков, шлепков, щелчков, скребков, постукиваний и поглаживаний по барабанам, все эти многочисленные завихрения, движения, эмоции текучих разноцветных порошков, с помощью которых создавалась голосовая картина, – короче говоря, всеобъемлющее ощущение жизни в конкретный момент времени?

Абстрактная голосовая картина как будто сама противилась своему превращению в язык. Она лучше слов отражала происходящее нынешним вечером. Теперь Тэра понимала это. Картину, как и узелки на посохе Адьулек, мог истолковать только человек, помнящий все обстоятельства ее создания. Но в этом заключалась вовсе не слабость, а сила.

Тэре следовало бы догадаться прежде. Разве она сама в детстве не обожала представления сказителей в чайных домах? Разве не сбегала с уроков, чтобы посмотреть на уличных фокусников и артистов народной оперы? Не видела, как Рисана танцует в платье с невероятно длинными рукавами под аккомпанемент кокосовой лютни Куни и его песен о родных краях? Ей следовало бы помнить, что пьеса – это не только сценарий, а речь – не только слова.

Она столько лет была читателем, что забыла, что культуру невозможно отразить одним лишь письмом, что мудрость нельзя заключить в книги, что жить – значит дышать, танцевать, охотиться, забывать.

Тэра хотела было обратиться к Сами, чтобы та попросила гаринафина опустить их обратно на землю. Ей хотелось немедленно извиниться перед Адьулек, объяснить, что теперь ей стало ясно: при переходе от устной традиции к письменной, от движения к неподвижности, от охоты, пастьбы, верховой езды и полетов к оседлому сельскому хозяйству кое-что непременно будет утрачено. Тэра по-прежнему верила, что такой переход необходим, но теперь собиралась провести его ценой как можно меньших потерь.

Она опустила голову. Две молодые шаманки растянули поверх резонатора новый кусок кожи и насыпали на него цветной пыли. Адьулек отдышалась и была готова к новому танцу. Сатаари приготовилась запевать, а зрители приступили к третьей порции блюд.

Взгляд Тэры зацепился за цветную пыль. Она присмотрелась к холсту и поняла, что красочные крупинки приплясывают. Медленно, ритмично, осторожно.

Но барабаны молчали. Адьулек по-прежнему опиралась на посох.