Книга Пустующий трон, страница 530 – Кен Лю

Двор Одуванчика и впрямь оказался таким лживым и мерзким местом, как Кинри и учили в Укьу-Тааса. Но подтверждение этого факта не принесло ему радости. По непонятной причине в архиве не было ничего, что объясняло бы, почему, после того как пэкьу Тенрьо взял в плен Куни Гару, Гин Мадзоти вдруг изменила решение и приняла все обвинения в свой адрес, при этом выступив с мечом в защиту Дара. Она сражалась за Джиа – женщину, пытавшуюся ее опорочить, – и даже прославляла ту как достойную императрицу.

— Некоторые истины, – со вздохом проговорил Мота, – навсегда утрачены для истории.

Кинри отложил последний свиток. Его сердце превратилось в руины.

Если правда о зверствах льуку в ходе завоевания заставила юношу пожалеть о том, что он родился льуку, то омерзительная политика Дара заставила его гадать, как он мог видеть красоту и надежду в помпезных словах мудрецов ано.

Увы, ничто не ново под луной; все люди гнилые по своей природе, откуда бы они ни происходили.

— Почему все эти документы спрятаны? – спросил Кинри у Дзоми. – Почему они не доступны каждому, кто желает знать правду?

— Потому что от правды иногда бывает только хуже, – устало ответила та.

— Это как?

— Когда Гегемон топтал Дара копытами своего коня Рефироа, им двигали воспоминания о гибели родных от рук Мапидэрэ. Он воодушевлял солдат, напоминая им, что завоеватели из Ксаны однажды похоронили живьем несколько десятков тысяч сдавшихся солдат Кокру, поэтому его последователи не противились, когда он сам утопил столько же ксанских пленных. Куни Гару, будучи королем Дасу, напротив, прощал солдат и чиновников империи Ксаны, а позднее, став императором Рагином, освободил от налогов прежних соратников Гегемона. Он не стремился к мести и не напоминал народу о жестокости Мапидэрэ, не возводил памятников невинным жертвам амбиций Маты Цзинду. Он хранил правду в этих тайных архивах и даже позволил людям романтизировать эпоху Гегемона. Какой путь, по-твоему, вернее?

Кинри молчал. Ему было понятно, что воззвания к справедливости в отношении маршала Гин Мадзоти расшатают Дом Одуванчика, когда тому в свете угрозы льуку крайне необходима народная поддержка. Но почему и свидетельства о преступлениях льуку также скрываются?

— Порой истина подтверждает обман, – сказала Дзоми.

Кинри был в замешательстве.

— В народе уже ходит достаточно историй о зверствах льуку, – пояснила она. – Публикация свидетельств очевидцев лишь подтвердит слухи и заставит людей верить любым кровавым страшилкам.

Кинри обдумал это. Он ведь и сам верил в страшилки о Куни Гару, услышав, что король-бандит предал Гегемона в Рана-Киде.

— Джиа сочла, что после битвы в заливе Затин людям нужен мир, а не новая война. Донесения о преступлениях льуку лишь усилят воинственные настроения в народе, чего, по ее мнению, следует всячески избегать. Хотя императрица активно не препятствует распространению слухов, официальные доклады по ее распоряжению засекречиваются до тех пор, пока о них нельзя будет говорить спокойно, без кровожадности.

Голос Дзоми звучал устало, и Кинри вдруг стало ее жаль. Сестра напомнила ему дикую гусыню, оставленную партнером охранять и чинить гнездо так надолго, что забыла, как взлететь с водной глади. Лишь тень да крик – вот и все, что от нее сохранилось.