Книга Восхождение Морна. Том 2, страница 90 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Нервничает, парень. Это хорошо.

Нервный Феликс — это Феликс, который совершает ошибки. А мне сейчас очень нужно, чтобы братец совершил пару-тройку ошибок, потому что в нормальном состоянии он соображает неплохо. Не гений, конечно, но и не дурак. Такой крепкий середнячок с амбициями, который компенсирует недостаток таланта усердием и папиными связями.

Тем временем пошёл четвёртый проход. Шаги замедлились почти до полной остановки.

Давай, братец. Ты уже здесь. Ты уже проиграл момент, когда мог уйти с гордо поднятой головой. Теперь либо стучи, либо стой под дверью до вечера. Хотя второй вариант тоже неплох — я бы послушал, как ты там сопишь и собираешься с духом.

Я успел допить воду, поправить подушку и принять позу выздоравливающего героя. Знаете такую? Благородная бледность, задумчивый взгляд вдаль, руки сложены на груди. Картина «Страдалец на пороге великих свершений». Жаль, зеркала под рукой не было — наверняка выглядел впечатляюще.

— Да входи ты уже, — не выдержал я. — У меня от твоего топтания голова разболелась.

После небольшой паузы дверь всё-таки открылась, и на пороге возник мой младший брат

Твою мать.

Нет, серьёзно. Твою мать, и всех её предков до седьмого колена.

Он выглядел так, будто последние двое суток провёл на курорте, а не в горящей мельнице. Камзол свежий, тёмно-синий с серебряной вышивкой, без единого пятнышка. Ни складочки, ни пылинки, ни намёка на то, что этот же человек два дня назад катался по полу в собственной крови. Волосы уложены идеально, каждая прядь на своём месте, будто над ними час трудился личный цирюльник с линейкой и отвесом.

И нос. Нос был особенно хорош. Прямой, аристократичный, с той самой лёгкой горбинкой, которая придаёт лицу породистость. Тот самый нос, в который я впечатал свой лоб со всей накопившейся братской любовью.

Хрустнул он тогда знатно. Прямо как сухая ветка под сапогом. Я этот звук ещё долго буду вспоминать в минуты грусти, чтобы поднять себе настроение.

А теперь стоит как новенький, будто и не было ничего.

Феликс вошёл в комнату, аккуратно прикрыл за собой дверь и несколько секунд стоял у порога, оглядываясь. Оценивал обстановку, отмечал расположение мебели, искал глазами документы.

На виду их не было. Лежали себе спокойно в ящике тумбочки, прямо у меня под рукой.

Но братец этого не знал, и по тому, как он скользнул взглядом по столу, по моей изодранной куртке на стуле, даже по подоконнику, я понял, что ему очень хочется знать, где они. Прямо руки чешутся. Прямо физически не может успокоиться, пока не выяснит.

Забавно наблюдать, как человек пытается делать вид, что его что-то не интересует, и при этом весь изводится от любопытства.

— Присаживайся, — я кивнул на стул у стены. — Или можешь постоять, если тебе так привычнее. Хотя стоять над лежачим больным и сверлить его взглядом — это немного невежливо, не находишь? Создаёт впечатление, что ты пришёл не поговорить, а проверить, не сдох ли я случайно за ночь.

Феликс не сел.

Вместо этого он прошёл к окну и остановился там, глядя на улицу. Руки сложены за спиной, спина прямая, подбородок чуть приподнят. Классическая поза «задумчивого аристократа у окна».

— Красивый вид, да? — спросил я. — Черепица, флюгеры, благопристойность. Даже голуби тут какие-то слишком воспитанные. Сидят чинно, не гадят. Тоска. Надо будет попросить Сизого провести с сородичами воспитательную работу.