Онлайн книга «Восхождение Морна. Том 6»
|
Грач был прав. Но вот в чём штука: мой дар умел отделять правду от вранья лучше, чем любой допрос, и то, что змей сказал про расходный материал, шло с искренностью под девяносто. Зверолюды действительно были отвлекающим манёвром. Кого-то от чего-то отвлекали… Я встал, убрал нож и посмотрел на змея сверху вниз. — Мы ещё продолжим, — сказал я. — О да, — прошипел змей. — Обязззательно продолжжжим. Если уссспеем. Пора было заканчивать со змеиными бреднями и возвращаться к делу, но тварь напоследок выдала ещё одну фразу: — Ссслышшшите? Как тихо ссстало… И ведь правда стало тихо. Из резиденции больше не доносились голоса, не хлопали двери, не звучало вообще ничего, как будто огромное здание набрало воздуха в грудь и задержало дыхание. Я списал это на то, что бой закончился и люди приходят в себя, потому что после такой мясорубки никому не до разговоров. Но дар, работавший фоном, зафиксировал предвкушение змея на отметке девяносто восемь, и эта цифра зацепилась где-то на краю сознания, как заноза, которую чувствуешь, но лень вытащить. Пленник, у которого перебили всех людей, не должен так радоваться, вообще не должен, ни при каких обстоятельствах, если только он не знает чего-то, что перечёркивает всё разом, и… Додумать я не успел, потому что в следующую секунду резиденция коменданта вспыхнула, как пороховая бочка, и небо над Сечью затопило яркой вспышкой… Глава 18 Ошибки, за которые платят дети За десять минут до взрыва. Алиса… Серафима стояла рядом с Артёмом, и Алиса не могла перестать на неё смотреть. Не потому что хотела. Взгляд сам возвращался, как язык к больному зубу, снова и снова, и каждый раз Алиса находила новый повод для тихого и аккуратного бешенства. Платье. Это нелепое голубое платье, которое сидело на Озёровой как попона на борзой: дорогая ткань, приличный крой, и абсолютно никакого понимания того, как с этим обращаться. Девица стояла в нём как в чужой одежде, с прямой спиной и высоко поднятой головой, но без той лёгкости, без того невесомого владения собственным телом, которое отличает женщину, выросшую на балах, от женщины, которую на бал привели. Серафиму вот привели. И сделал это ЕЁ Артём. Алиса отпила из бокала. Вино было посредственным — в Сечи другого, видимо, не водилось, — но она держала бокал правильно и подносила его к губам с тем отработанным изяществом, которое не требовало усилий. В отличие от Озёровой, которая сжимала свой бокал так, будто боялась, что он вот-вот сбежит. Страхолюдина. Алиса не произнесла бы этого слова вслух, так как это было бы невоспитанно и грубо, но вот подумать об этом ей никто не запрещал. И пусть кто-нибудь из местных считал эту бледную моль красивой — фиолетовые глаза, тонкие черты, скулы, на которых художник средней руки мог бы сделать себе карьеру, — Алиса видела другое. Видела тёмные круги под этими глазами, нездоровую бледность, которая не имела ничего общего с благородной белизной кожи, и тёмные волосы, которые висели без укладки, без заколок и без малейшей попытки сделать с ними хоть что-нибудь. И эти уши… Эти нелепые заострённые уши, торчавшие из волос, как у дворовой кошки, которые почему-то никто не додумался хотя бы прикрыть причёской. Вот на это Артём смотрел весь вечер. На ЭТО… Алиса знала, что не имеет права злиться. Она сама расторгла помолвку, сама поставила точку — красиво, чётко, на глазах у четырёхсот человек. Решение было правильным. Логичным. Единственно возможным для девушки, которая не собиралась топить себя из-за чужого позора. |