Книга Восхождение Морна. Том 7, страница 19 – Сергей Орлов

Себастьян, сидевший у моих ног, закатил глаза с таким видом, что будь он человеком, к этому бы ещё прилагался тяжёлый вздох и пальцы на переносице.

— Сизый.

— Что⁈

— Ты едешь со мной.

Химера осёкся на полувздохе и уставился на меня, как мужик, который пришёл в бухгалтерию ругаться из-за штрафа, а ему взяли и вручили премию.

— Серьёзно? — спросил он, и в его голосе впервые за утро не было ни крика, ни бравады, только чистое, незамутнённое удивление.

— Серьёзно.

— Я ЕЕЕДУ! — перья встали дыбом, крылья расправились так широко, что задели и бочку Серафимы, и стену за спиной, и мешковина разлетелась в стороны. — Братан! Ну наконец-то! Настоящее дело! Реальная боевая операция! Когда выходим⁈

— Через неделю. Но, Сизый, у меня одно условие, и оно не обсуждается.

Он осёкся, почуяв по моему тону, что сейчас будет что-то, что ему не очень понравится.

— Ты слушаешься. Беспрекословно, без самодеятельности, без «братан, я тут подумал» и без «а давай я быстренько сгоняю и посмотрю». Если я говорю «сиди», ты сидишь. Если говорю «молчи», ты молчишь. Если говорю «беги», ты разворачиваешься и бежишь, не оборачиваясь и не спрашивая «почему». Там, куда мы едем, от одного твоего неосторожного «курлыка» может зависеть, вернёмся мы обратно или нет, и я хочу, чтобы ты это понимал.

Сизый притих. Сначала он обиделся, потому что никому не нравится, когда с тобой разговаривают как с малолеткой, который без присмотра не может дойти до сортира. Но обида продержалась секунды две, не больше, потому что Сизый, при всей своей громкости, дураком никогда не был и прекрасно понимал, что я говорю это не для того, чтобы его унизить, а для того, чтобы мы оба вернулись живыми.

И когда это до него дошло, морда у него стала такой, какую я видел нечасто: серьёзной, тяжёлой, без тени обычной клоунады. Этот голубь-переросток умел держать слово, когда ему объясняли, зачем это нужно.

— Замётано, братан, — уверенно произнёс он. — Если надо молчать — буду молчать. Серьёзно. Без шуток.

Я посмотрел на него и скользнул даром. Искренность — восемьдесят четыре. Для Сизого это было близко к максимуму, потому что оставшиеся шестнадцать процентов занимала его врождённая неспособность держать клюв закрытым дольше трёх минут.

С этим можно работать.

А вот Серафима меня слегка напрягала. За всё время, пока я говорил, она не задала ни единого вопроса, не перебила и даже ничего не уточнила. Просто сидела и спокойно слушала, с лицом, которое ничего не выдавало. Кто её не знает, решил бы, что ей всё равно. Но я-то знал, что когда Озёрова настолько спокойна снаружи, внутри у неё обычно идёт такая работа, что лучше не мешать и ждать, пока она сама скажет то, что надумала.

И она сказала. Подождала, пока Сизый отгорланит своё, пока отгремят все «братаны» и «когда выходим», и только когда в разговоре повисла пауза, спросила негромко:

— А я?

— Ты остаёшься. Марека в Сечи нет, а значит, ты сейчас единственный человек, которому я могу доверить всё, что мы здесь построили. Лавку, страховку, людей. Игнат гений с цифрами, но переговоры и силовые вопросы это не его. Надежда справляется с лавкой, но Кривого она не потянет. Данила растёт, но ещё зелёный. Поэтому мне нужен кто-то, кто может и дела вести, и по столу кулаком ударить, если потребуется, и при этом не наломать дров. И этот кто-то — ты.