Книга Восхождение Морна. Том 11, страница 119 – Сергей Орлов

Именно поэтому они действовали куда хитрее.

Тут Бердышев велел бармену налить ещё, устроился на стойке поудобнее и принялся объяснять, как это устроено. Видно было, что объясняет он не в первый раз и что тема эта у него давно наболела.

Начиналось всё с того, что абсолютно точной оценки в природе не существует.

Ходовую вещь палата описывала одинаково у любого оценщика: тип артефакта, вложенная магия, ёмкость накопителя, сколько зарядов держит, сколько проработает до истощения, цена от и до, разброс в пару процентов. Заработать тут было сложно.

А вот с коллекционными редкостями всё было принципиально иначе, ведь заключение на такую вещь состояло из трёх строк, и каждая из них решала судьбу цены.

Первая строка — год изготовления.

Определяли его по манере работы: как собран артефакт, как сведён магический шов, насколько ровно уложены слои. Мастера учились у мастеров, приёмы передавались от учителя к ученику и менялись медленно, десятилетиями, так что вещь можно привязать разве что к полосе лет в тридцать-пятьдесят — где-то между концом одного столетия и началом следующего. И честный оценщик в этой полосе имеет полное право сомневаться, потому что точнее по одной манере не скажет никто.

А цена за эти тридцать лет могла подскочить чуть ли не вдвое — если как раз в них уложилось что-нибудь вроде последнего поколения мастеров, работавших ещё по старой школе.

Вторая строка — школа и мастер.

Именных артефактов до нас дошло мало. Клейма за столетия стираются, а ученики повторяют за учителем всё: ту же схему плетения, тот же порядок сборки, ту же привычку выводить контур чуть шире, чем нужно. И порой отличить работу учителя от работы толкового ученика помочь могло только наработанное за свою жизнь чутьё.

И вот здесь оценщик мог составить заключение двумя разными способами.

Мог написать прямо: «работа мастера такого-то». Это было серьезное заявление, за которое отвечали репутацией, и позволить его себе мог только тот, кто действительно узнал стиль работы.

А мог написать обтекаемо: «работа школы такой-то, близкой к такому-то мастеру». Звучало похоже, но на деле не значило ничего. Под такую формулировку одинаково подходили и сам мастер, и его ученик, и ученик ученика, но придраться к бумаге было невозможно, ведь вещь и правда вышла из той самой школы.

Цена могла отличаться вчетверо.

Третья строка — сила. И вот тут начиналась настоящая вольница.

Древние артефакты почти всегда попадали на торги уже пустыми. Плетение за три сотни лет выгорало, накопитель рассыхался, и в руках у покупателя оказывалась красивая мёртвая железка, которая на любые проверки отзывалась одинаково вяло. Померить, сколько в ней было мощи при жизни, попросту нечем — меряют-то оставшийся след, а его едва хватало, чтобы отличить угасший боевой клинок от угасшей побрякушки для отпугивания моли.

Раз сама вещь молчала, приходилось собирать другие доказательства. По рисунку плетения — под какую задачу артефакт делали изначально. По уцелевшим отметинам — что он творил, пока активно применялся: был атакующим, держал щит или лечил хозяина. И по родословной: кому принадлежал, через чьи руки прошёл, в каких описях всплывал.

Вот только проделать всю эту работу мог один-единственный человек в цепочке — сам оценщик.