Книга Святой сатана, страница 27 – Анатолий Леонов

Как только иноземный лекарь скрылся из вида, старец, словно свечу потушив, мгновенно остыл и успокоился. Не обращая внимания на окружающих, он, как ни в чем не бывало, развернулся и неспешно направился в свою келью. Поравнявшись с Хлоповой, он остановился и молча сунул ей свою руку для поцелуя, а осенив девушку крестным знамением, не удержался и погладил старческой, жесткой, как подошва, ладонью, ее русую голову.

— Живи, голубка. Радуйся. Твой срок еще не пришел, – произнес тихо и добавил: – Но не жди от судьбы больше, чем она тебе уже дала!

— Что во мне неправильно, отче? – так же тихо спросила Хлопова.

Иов задумчиво посмотрел в большие печальные глаза девушки.

— Ты живешь прошлым, не ведая, что прошлое – это чума. Все вернувшиеся из былого заражены ей. Если кто-то ушел, значит, хотел уйти, его возвращение лишь тоска смертельно больного! Эта зараза неизлечима.

— Что же делать?

— Помнить простую истину, чем ярче горят мосты за спиной, тем светлее путь впереди!

Посчитав разговор законченным, старец повернулся к Хлоповой спиной и ушел прочь, нарочито громко стуча посохом по доскам деревянного настила. Перед входом в свою келью он еще раз обернулся и продребезжал скрипучим голосом, обращаясь ко всем собравшимся:

— А теперь вон со двора. Чудес более не будет!

Ослушаться старца не было ни повода, ни желания, поэтому люди стали потихоньку расходиться, обсуждая между собой все перипетии прошедшего дня. Между тем к наблюдавшему происходящее со стороны игумену Илларию подошли баба Маня и Иван Желябужский. По очереди приложившись к руке отца наместника, они почтительно попросили его разрешения остаться им в монастыре еще на несколько дней, до тех пор, пока в округе не уляжется шум и народ не успокоится.

— Помилуйте, любезные мои, – не на шутку встревожился Илларий, – обитель наша мужская, устава строгого, да и дом гостевой мал и худ без меры. Отчего вам не устроиться в Михайло-Архангельской обители? Она и больше, и богаче, и хоромы архиерейские не чета Гледенским.

Однако родственники бывшей царской невесты проявили исключительное упорство, отстаивая свое намерение поселиться именно в Гледенской обители. В конце концов игумен Илларий вынужден был сдаться и впустить гостей, оговорив, впрочем, их пребывание всего одной седмицей. На этом решении, к общему удовольствию, и поладили, а кошель серебра, переместившийся из поясной сумки Ивана Желябужского в карман рясы отца-эконома, послужил дополнительной причиной их взаимного расположения.

Время близилось к обедне. Площадка у старой казенной палаты опустела. Только одинокий отец Феона остался стоять, удивленно озираясь по сторонам в поисках своего верного ученика, которого, как вспоминалось, он не видел с самого прихода.

— Маврикий, – позвал отец Феона, прислушиваясь.

Ответом была тишина. Только подозрительное посвистывание доносилось из-за распахнутой настежь двери старого амбара. Подойдя ближе, Феона заметил за воротами стоптанные калиги, похожие на лапти своего ученика. Догадка его оказалась верной. Прикрывшись дверью амбара, Маврикий спал, оседлав березовую плаху, носом уткнувшись в изъеденное короедом бревно дверного проема. Во сне он посвистывал, причмокивал и бубнил что-то невразумительное, но очень приятное, поскольку на лице его сияла по-детски наивная улыбка.