Книга Святой сатана, страница 38 – Анатолий Леонов

Дон Алонсо ликовал, однако торжество в его глазах после беглого взгляда на безмолвных иноков уступило место сомнению.

— Скажите, отец, вы знакомы с наукой оптикой?

— Никоим образом, – улыбнулся Феона, – если не считать моих очков.

— ¡Claro!^[36] – кивнул испанец и, схватив Маврикия за рукав однорядки, решительно усадил послушника на стул, стоявший напротив камеры.

— ¡Hermano Mauricio, quédate aquí, por favor!^[37]

Растерянный Маврикий, тревожно ерзая на стуле, унылым голосом поинтересовался у наставника:

— Чего он хочет от меня, отче?

— Посиди, – пожал плечами Феона.

— Да-да, посиди, брат! – оскалился испанец и высокопарным жестом пригласил монаха внутрь камеры.

Изнутри помещение представляло собой небольшую темную комнату, места в которой едва хватало для двух человек. Посередине стояла подвижная деревянная рама с натянутым на нее полупрозрачным листом бумаги, а в стене напротив была проделана крохотная дыра, и свет, пробивавшийся из нее, высветлял на листе бумаги расплывчатое пятно.

— Вы, как ученый человек, легко все поймете, – донесся из мрака голос испанца. – Понимаете, отче, если в темном ящике проделать отверстие, то внутри, на противоположной стороне, образуется световое изображение освещенных предметов, находящихся перед отверстием, но будет оно перевернутым. Его размеры зависят от расстояния между отверстием и стенкой, на которой возникает изображение. Чем больше расстояние, тем большими будут изображаемые предметы. По совету Жерома Кардано я сделал заднюю стенку подвижной и вставил в отверстие линзу, добившись поразительного el efecto!

Дон Алонсо легко подвинул деревянную раму ближе к стене с отверстием, и отец Феона не удержался от удивленного восклицания, увидев, как на его глазах световое пятно на бумаге превращается в живого Маврикия, вверх тормашками сидящего на стуле посередине перевернутой комнаты испанского зодчего.

— Что там, отче? – донесся снаружи жалобный возглас послушника, истомленного неизвестностью.

— Игназио Данти предлагает крепить к камере зеркало, которое вторично переворачивает изображение, но, к сожалению, пока я не смог найти подходящее.

Дон Алонсо взял в руки итальянский карандаш и ловко быстрыми штрихами обрисовал проявленное на бумаге изображение послушника.

— ¡Excelente!^[38] – похвалил он себя.

— Впечатляет! – согласился монах, с интересом разглядывая нехитрое оборудование камеры Обскура. – Весьма полезная штука твоя конура! Сдается, нечто подобное видел я пять лет назад в Москве, только названия не знал.

Они вернулись в горницу к настороженно ожидавшему их послушнику.

— Держи, hermano!

Умиротворенный дон Алонсо протянул рисунок Маврикию.

— ¡Es un regalo! Подарок!

Маврикий с сомнением оглядел изображенное на листе бумаги, оставаясь совершенно безучастным к увиденному.

— Скажи, отче, – спросил он у Феоны, – уместно ли богомазу писать не святых и апостолов, а простых смертных? Не богохульство ли это, и не грешники ли те, кто потворствует?

— Не ты первый, сын мой, – усмехнулся Феона. – Великий государь Иоанн Васильевич в прошлом вопрос этот Стоглавому собору задал.

— И что Стоглав?

На мгновенье Феона задумался, копаясь в своей безразмерной памяти.

— Ответ был таков: «От древних святых отец предание и от пре-словущих живописцев греческих и русских свидетельствуют и на святых иконах воображены и написаны не токмо цари и святители, и князи, и прочие народы многая множество всяческих чинов…», так что владей, Маврикий, и не сомневайся.