Книга Узел, страница 114 – Николай Свечин

— Ненавижу тебя! Все равно зарежу!

Кое-как бабу успокоили и усадили на диван. Лыкову перевязали порезанную спину, благо раны были неопасные, и он уселся напротив Швенцеровой.

— Я не буду выдвигать против вас обвинения. Идите домой и больше не делайте глупостей.

Вдова посмотрела на питерца с ненавистью и ответила:

— Пусть на каторгу, но я тебя, ирода, так и так убью.

— А сына на кого оставишь?

В глазах женщины появилось что-то осознанное.

— На прислуге, они его любят.

— Опомнись. Он отца лишился, а теперь еще и мать потеряет?

Швенцерова долго сидела, не говоря ни слова. Потом глухо, с тоской произнесла:

— Как теперь жить? Для кого?

— А Федор? Калека без родителей, куда он денется?

— Эх… Свет в окошке ты мне загасил.

— Твой муж был бандит, он убивал людей.

— А ты не убивал?

— Только таких, как он. Еще на войне.

— Плевала я на тех людей! Он супруг мне был, любимый, богом данный!

Лыков рассердился:

— Еще раз такое скажешь – и отправлю на каторгу за покушение на полицейского чиновника. А Федька помрет без надзора! На людей она плевала… Тугаринов, когда бежал из приюта, задушил санитара и городового. И в номерах одного застрелил. У них тоже жены и дети были!

Но по глазам Швенцеровой было видно: она не понимает, что ей говорят. Сыщик махнул рукой и велел отпустить ее на все четыре стороны.

Выпив дареного чаю, на этот раз с ромом, Алексей Николаевич постепенно пришел в себя. Не зарезали и ладно! Сыскные посмеялись, глядя, как питерский чиновник с автографом самого Столыпина в кармане бегал вокруг стола. А за ним гонялась разъяренная баба. Три раза в спину ткнула, бешеная… И ладони порезала до крови. Ну, пускай повеселятся.

В этот день коллежский советник больше делами не занимался. Купил билет в театр «Эрмитаж» на комедию «Жизнь человека – наизнанку». Фарс в трех действиях с танцами и пением пародировал модную пьесу Леонида Андреева. Лыков слушал рассеянно, в перерыве ушел в буфет и в зал не вернулся. После трех рюмок взял в гардеробе шинель и отправился пешком по Садовому кольцу к себе на Домниковскую. Было морозно, дул ветерок, качались фонари – хорошо… Дурные мысли из головы улетучились, и сыщик принялся рассуждать. Пора сходить в охранное отделение. Его агентура тоже изучала товарных кассиров и начальников дорог. Неужели ничего не разнюхали?

Наутро он так и поступил. Фон Коттен уже откуда-то знал о вчерашнем происшествии. И вежливо осведомился, сильно ли питерцу повредили тыловые части, пока он отступал, прикрываясь арьергардами… Сыщик и охранник посмеялись, хотя зубоскалить было не о чем. Могла ведь и кишки выпустить! Поговорив о том о сем, Алексей Николаевич спросил наконец и о деле. Подполковник вызвал разыскного офицера ротмистра Киндякова и старшего филера Подэрия. Те увели сыщика в отдельный кабинет и принялись рассказывать.

Первым докладывал Киндяков. Он ориентировал агентуру на изучение образа жизни дорожных генералов. Выяснилось, что все они, кроме Мекка и покойного Зборомирского, весьма подозрительны. Живут не по средствам. На дорогах у них бардак, и, похоже, директоров это устраивает. Инженер путей сообщения Лабзин, начальник Московско-Курской дороги, нечистоплотен в делах. Берет взятки с подчиненных, живет с чужой женой, неудачно играет в карты. Начальник Московско-Брестской, генерал-майор Мец, давно уже рамолик, а его держат на ответственной должности. Директор Ярославско-Архангельской линии Даккварт выстроил три доходных дома на имя жены. И все в таком духе.