Книга По остывшим следам, страница 68 – Николай Свечин

— Покажите мне Бухарова.

Алексей Николаевич сначала не сообразил:

— Зачем он тебе? В мертвецкой лежит, жмурик жмуриком.

Но Оберюхтин настаивал:

— Покажите.

Тут до сыщика дошло, и он рассмеялся:

— Иона, ты думаешь, это уловка с моей стороны? Чуть-чуть отравить, потом откачать, чтобы ты заговорил с обиды?

«Иван» мрачно кивнул:

— Вы, легавые, на все способны.

— Ну ладно. Идти можешь?

— Лучше завтра. А покуда я помолчу.

— Хорошо. Я помещу городового в камеру, а еду тебе станет носить из буфета околоточный надзиратель Делекторский. Которому ты чуть дыру в груди не проделал. К другой пище не прикасайся!

На следующий день они втроем приехали в военный госпиталь. Иона спустился в морг, посмотрел на труп товарища. Потом прочитал заключение доктора Онкеля: отравление большой дозой цианида.

Лыков не удовлетворился этим и повел бандита к доктору. Тот как раз перебинтовывал Васину шею.

— Вот человек, которого твой атаман ранил при побеге. Васин, расскажи, как дело было.

Городовой с трудом изложил. «Иван» сделался мрачнее тучи – понял, что сыщик не врет.

— Вон как, Алексей Николаич, – пробормотал он со злостью. – Приговорили, значит, меня.

— Кто, Вареха? – уточнил Делекторский.

— Да какой Вареха? Он дюжинный «иван», такой же, как я. Нет. Меня другой человек приговорил. Хотя какой он человек? Одно слово: черт.

— Поехали, расскажешь под протокол, – предложил сыщик.

Бандит вдруг попросил сиплым голосом:

— Алексей Николаич! Спасите меня, пожалуйста.

— Если всю правду скажешь, мне легче будет его поймать.

— Все скажу. Мне теперь о своей шкуре думать надо. Вареху с Шиповым он, вишь, освободил. Они ему еще понадобятся. А нас с Бухаровым решил кончить. Ну-ну…

Они заперлись в допросной Первой части. Никита Никитич сел записывать, а Лыков поставил на стол чайник с крепким чаем и сахарницу. Сказал:

— Ешь больше сладкого, тебе надо силы восстановить.

Оберюхтин намешал в стакан песка и начал:

— Я знаю этого человека под фамилией Вязальщиков. Чтоб ему в третьем колене анафемой быть! – Откашлялся и продолжил: – Зимой тысяча девятьсот третьего года, когда японец начал угрожать, нас перевели с Сахалина на материк. Я оказался в Алгачской тюрьме. Не бывали там, ваше высокоблагородие?

— Бог миловал.

— Вот, а я сподобился. И сразу угодил на «Птичьи Острова». Это, так сказать, каторга в каторге. Особый корпус для штрафованных: пять темных карцеров и пять светлых. В каждом помещаются три человека. В темном жизнь на ощупь. Ни печи, ни окна, ни отдушины. Параша, бак с водой и – на шапке, что лежит на полу, – пайка хлеба. По закону, в карцере нельзя держать десять дней без перерыва: через три дня на четвертый арестанта суют на сутки в общую камеру с горячей пищей и чаем. Но начальство плевать хотело на закон. Выводили нас на воздух, давали миску баланды и кружку остывшего чая. Постоишь пятнадцать минут, посмотришь на белый свет и опять в могилу.

— За что тебя так? – спросил Лыков.

— За то, что «иван». Зад смотрителю не лижу, права свои знаю… Вот есаул Шматченко и воспитывал.

— Долго это длилось?

— Три по десять дней, а между ними по пять дней я отдыхал в светлом карцере. Там хотя бы все видать, уже хорошо. Так вот. Отбыл я карцеры и перешел в общий корпус. А срок у меня большой, двенадцать с половиной лет. Таких в каторге уважают. Опять же, я характер показал, не сломался. Ну и слава моя при мне: что Иона Оберюхтин – законный «иван» и обратник, про то вся Сибирь знает. И попал я в восьмую камеру.