Книга По остывшим следам, страница 67 – Николай Свечин

Прогнаевский оттолкнул кружку и вскочил:

— Я… вы…

Схватил со стола шляпу и был таков. А сыщик посмеялся и заказал еще жигулевского.

Дознание Лыкова приостановилось. Азвестопуло то ли еще не доехал до старика Янковского, то ли не мог его отыскать. Без показаний поляка Алексей Николаевич застрял. Он попытался сделать хоть что-то. Опять допросил Шиллинга и Оберюхтина, и по одиночке, и на пару. Поручил Делекторскому как уроженцу Казани проверить купцов-староверов: вдруг их окружение что-то сболтнет? Велел полицмейстеру ориентировать агентуру в тюрьмах и выяснить, что слышно про кражу иконы? В тюрьме, как известно, всегда все знают. Сам питерец тряс главных скупщиков краденого – где образ? кто мог его купить? Барыги только разводили руками: тут нужен миллионщик, у нас такие не водятся.

Ситуация представлялась безнадежной. Все изменилось 10 сентября, когда в один день и даже в один час из-под следствия сбежали Вареха и Шипов.

Главарь содержался в помещении Второй части. В полдень он сломал решетку на окне и выбрался во двор. Там спокойно прошел мимо караульного и оказался на свободе. В тот момент, когда Вареха шагал по Правой набережной Булака, его опознал городовой Васин. Он участвовал в аресте банды и запомнил атамана. Увидев его гуляющим по улице, служивый сразу догадался, в чем дело, и попытался задержать беглеца. Вареха выхватил револьвер и выстрелом в упор тяжело ранил городового в шею. После чего перебежал на другую сторону протоки и скрылся в окрестностях Сенной площади.

В это же время дерзкий побег из губернской тюрьмы совершил Терентий Шипов. Он тоже перепилил решетку и вылез на крышу. Разобрал кровельные листы, спустился на чердак и по нему прошел к дальнему концу корпуса. Оттуда через слуховое окно перебрался на стену, спрыгнул с нее и оказался на Поперечно-Казанской улице. А затем благополучно исчез.

Все эти новости Лыков узнал от полицмейстера. Тот вызвал командированного в управление и там огорошил. Сыщик сразу спросил:

— А другие два? Бухаров с Оберюхтиным, что они?

— Бухаров сидит в пересыльной. А Оберюхтин – это Героев? Тот за стенкой, в помещении Первой части.

На этих словах в кабинет ворвался растрепанный Ловейко и объявил жалким голосом:

— Господа, еще несчастье! Бухарова нашли мертвым в камере. Отравлен.

Пристав не успел еще докончить фразу, как Лыков сорвался с места. Хорошо, что он распорядился содержать обратника на Воскресенской – бежать пришлось недалеко, в соседний флигель. Алексей Николаевич ворвался в камеру и увидел, что Оберюхтин подносит ложку ко рту. А перед ним стоит оловянная миска с кашей. Одним ударом питерец выбил ложку из рук арестанта. Тот опешил:

— Вы чего, ваше высокоблагородие?!

— Ты сколько этой каши съел?

— Да едва притронулся.

— Еда может быть отравлена.

— Будет вам, Алексей Николаич, – усмехнулся «иван». – Чай, я не мужик какой, а тертый деловик. Такими шутками меня не проймете.

— Дурак ты, Иона, хоть и тертый. Вареха с Шиповым сбежали час назад. Одновременно из разных мест. Кто-то передал им пилки, пузырьки с глицерином^[34] и оружие. А Бухарова отравили.

Бандит задумался и вдруг икнул:

— Ой!

Секунду-другую сыщик и уголовный смотрели друг на друга. А потом Оберюхтина стало рвать. Его выворачивало наизнанку, приступы тошноты все усиливались. Сыщик вызвал фельдшера, и тот начал делать арестанту промывание желудка. В какой-то момент Лыкову показалось, что Иона вот-вот кончится, так он был плох. Но бандит оправился. Когда, бледный и ослабевший, он смог говорить, то первым делом потребовал: