Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 12 – Миф Базаров

— Закатываем.

Внутри почтой не пахло. Это был настоящий гараж: верстак, инструмент по стенам, крепления в полу. У дальней стены стоял автомобиль — «Руссо-Балт», модель, которая выпускалась лет тридцать назад. Бронированный и отполированный до заводского блеска, места рядом оставалось ещё как минимум на два таких же. «Иж» вкатили по сходням и закрепили ремнями к скобам, тюк уложили следом.

Я взялся выкатить тележку назад, на перрон, вернуть на станцию.

— Оставь, — Захар махнул рукой. — Поедет с нами.

Поедет с нами. Вот так запросто о казённой тележке с казённого перрона.

Прошли в соседний вагон. Захар прикрыл за нами дверь и щёлкнул выключателем, вагон наполнился тёплым электрическим светом ламп под абажурами.

Гостиная: диваны из тёмной кожи вдоль стен, стол из светлого дерева, привинченный к полу, ковёр с высоким ворсом. Дальше по коридору двери отдельных купе, и за приоткрытой ближней виднелась настоящая кровать, не полка. В таком вагоне можно прожить неделю, ни в чём себе не отказывая, и никому снаружи не догадаться, что за глухим почтовым бортом вообще едут люди. Я видел такое однажды, на картинке в отцовском журнале, так ездил по своей дороге Кирилл Павлович Пестов, основатель здешней железной дороги. Вагоны, выкрашенные под почтовые, чтобы возить себя и родных незаметно для чужого глаза.

Мария обвела взглядом кожу, дерево, лампы. Потом медленно повернулась к мужчине.

— Захар Васильевич, — сказала она. — И как всё это понимать?

Захар положил широкую ладонь на светлое дерево стола, как здороваются со старым знакомым, и поднял на нас глаза.

— Долгая история, — сказал Захар, — и невесёлая.

Под его слова вагон мягко потянуло вперёд. Пол под ногами ожил, качнулись абажуры, и перрон за окном тихо поплыл назад. Так трогаются почти все составы в колониях: мягко, без толчков.

— У нас впереди вся ночь, — сказал я.

Захар вздохнул и повёл рукой, мол, присаживайтесь. И занял место на одном из кожаных диванов, стоящих у окна друг напротив друга. Мы расселись: я с Марией по одну сторону, Захар с Анной по другую.

Повисла тишина, не тяжёлая, скорее неловкая. Все за этим столиком понимали, какой разговор впереди, и никто не торопил Захара начинать.

За окном в один миг стемнело, состав втянулся в переход. По стеклу, по стенам, по лицам прошла фиолетовая дымка, кожу тронуло знакомыми мурашками, и на эти короткие секунды дар видеть попаданцев напомнил о себе.

Перед глазами подсветились два фиолетовых контура, у Марии и у Анны. Ничего общего с теми грязными оттенками фиолетового, что вспыхивали у сектантов: чистое насыщенное свечение, как огонь за толстым стеклом. Из четверых в этом вагоне двое родились не в нашем мире. И охранять самую ценную из пришлых — Анну — будет другая пришлая. Моя напарница. Мир, похоже, любит такие шутки.

Дымка сошла, за окном появился мир «Ярцево».

Анна встала и, не спрашивая ничего у отца, захозяйничала. Открыла один из шкафов, внутри которого оказался полноценный холодильник, выставила на столик кувшин с морсом, миску яблок и груш, вазочку с орехами, изюмом и курагой, плитку горького шоколада. Из сундука под диваном вытащила два шерстяных пледа: одним укрылась сама, забравшись с ногами в угол, второй положила Марии на колени. По тому, как она двигалась, не ища, где что лежит, читалось без слов: в этом вагоне Анна не гостья.