Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 29 – Миф Базаров

Мои жесты в чужой голове, поворот через левое плечо и длина шага, которые Кожин видеть не мог, — двадцать седьмая.

Заглаженная память у вечерней смены на воротах крепости — двадцать восьмая.

Всю ту ночь мне разложили по номерам лекций. Оставалось прочитать оглавление.

Двадцать первую я перечитал дважды и попробовал. Не щит — щит чувствуется за версту, а тонкий ровный слой поперёк верхнего слоя, край прижимается к дыханию, чтобы слой шёл вместе с грудной клеткой, а не стоял столбом.

Он встал у меня со второго раза, взял меньше десятой доли источника и держался. Чужой щуп зайдёт, встретит ровное поле и соскользнёт, как вода по стеклу. Впрочем, побочка тоже нашлась: пока слой стоит, глохнешь сам. Минут через двадцать в затылке зазвенело, и я снял.

Вот тут меня и осенило. Человек под таким слоем для моего дара не закрытый и не подозрительный. Он ровный и пустой, как коридор без мебели. Я скольжу по нему и только понимаю, что чисто. Значит, я мог уже стоять с ним рядом. Здороваться за руку. Пить чай.

Я вернулся к началу и посмотрел уже не на слова, а на почерк. Лекции с первой по двадцать четвёртую писаны с голоса: рваные, с хвостами и кляксами там, где ручка уже не поспевала. С двадцать пятой по двадцать восьмую — набело. Ровные строки от поля до поля, ни зачёркивания, ни сокращения. Так пишут, когда списывают с готового и не торопятся. С голоса так не пишут никогда.

На полях двадцать шестой нашлась единственная пометка, карандашом, поверх чернил, нажим слегка тяжелее: «главное дыхание». Рядом дата — четыре года назад. Через десять лет после того, как Берёзов выпустился из Гатчины.

Стало быть, где-то лежит оригинал, и его дают переписывать. Курс, которого нет ни в одной училищной ведомости, ходит по рукам спустя годы после того, как Никодимов перестал читать.

Я достал блокнот и записал три вопроса:

годы, когда шёл экстраординарный курс?

Тройки учеников по потокам?

Где сейчас Никодимов А. С.?

Всё это наверняка можно узнать в Гатчине, в училищной части. Но любой мой запрос туда пройдёт через десяток рук, среди которых, возможно, есть и та, что писала память набело. Пока противник считает, что я ищу сектанта-одиночку, он спокоен. Запрос по Никодимову скажет ему прямым текстом: Воронов понял, откуда умение. Нет уж.

К тому же так у меня выходило две воронки отбора будущих подозреваемых вместо одной. Пономаренко через неделю положит список тех, кто мог пройти «Новоархангельск» в те сутки. А Пётр с его связями в архивах добудет мне списки никодимовских троек, да ещё и тихо, минуя училищную канцелярию. Два списка. Вот и появятся у меня фамилии на пересечении.

В дверь постучали.

— Завтрак заканчивается, — проводница уже держалась бодрее. — Вам сюда принести или в вагон-ресторан пойдёте?

— Сюда.

После завтрака я убрал тетрадь на дно сумки, под бельё, вытянулся на диване и добрал сна — впереди сутки дороги, и ночью выспаться не выйдет. Проснулся сам, без будильника, от привычки, которая будит меня перед любой границей.

За окном тянулись бесконечные постройки центральной колонии. Я глянул на часы: без четырёх минут двенадцать.

Вскоре по коже пошли мурашки, за занавеской мигнул фиолетовый отсвет, состав, практически не сбавляя, прошёл портал. «Павловск».

А вот и полдень.