Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 40 – Миф Базаров

За моей спиной, сквозь крик, дым и топот, Полунин сидел с пальцами у виска.

Он всё ещё кого-то вёл. Платибелодон. Туша в шесть с лишним тонн шла вдоль путей метрах в пятидесяти. Полунин подводил её под чужой залп, как делал весь день, тупую, медлительную, послушную.

А в вагоне кричали.

Старик дёрнулся. Открыл глаза. Пальцы сползли с виска и легли на колено.

Секунду он сидел пустой.

Платибелодон встал. Повёл башкой. И пошёл на крик. Видел я его теперь целиком, и не в смотровую щель. Плевок коллемболы маленьким не бывает. Три первых секции и тамбур были без крыши и части левого бока, который попросту поплыл от воздействия сильнейшей кислоты.

Дыру в полу, из которой лезло, накрыли бронещитом, снятым с амбразуры, и по нему уже топали. Поезд хода не сбавлял, его дело идти вперёд, а не считать наши дыры.

Кинул взгляд на раненых. Один тяжёлый, водник. Дама, рука. Остальное — ожоги по мелочи да дым в лёгких. Вагону же перед нами досталось больше: оттуда неистово кричали в десяток глоток. Тяжело ранены. Амулеты выкупили у кислоты первые мгновения, да и воздушников в том вагоне оказалось побольше, чем в нашем. Они смогли удержать щиты над головами, пока народ выбирался из-под тающей крыши.

И весь этот крик, кровь и палёное кислотой мясо манили тварей к двум вскрытым вагонам.

Платибелодон шёл на это. Ему даже выбирать не приходилось.

Сорок метров.

Работать по нему могли двое: передний вагон и наш. Передний вскрытый, его стрелкам сейчас не до работы, да и вышел зверь из их сектора. У нас третья секция пустая: землевик снялся с рамы, сидел на полу и тяжело дышал, у дамы перематывали руку, ну а водник лежал. Задний вагон бил по своему сектору и нашего не видел. Главный калибр так низко не опустишь.

Тридцать.

Кислота съела не только крышу. Она стекла по наружной обшивке, и весь оплывший борт над первыми секциями держался на честном слове. Шесть тонн войдут в него, как палец в растаявшее масло.

А за этим бортом, на полу, сидел Ванька и затягивал ремень на ноге водника.

— Юра! — Полунин повернул голову.

Аспирант вжал пальцы в висок, побледнел. Из носа у него сразу потекла кровь.

— Не держу! — выкрикнул он. — Тяжёлая тварь.

Двадцать пять.

Дробовик в руках. Картечью в такую тушу можно хоть до вечера палить — не пробьёт.

Зверя на поводок мне не взять.

Зато зверю можно солгать.

О чём врать, думать не пришлось.

О чём спорят в учебниках, когда пишут про миграции, я не помню.

О чём не спорит самец платибелодона в сезон гона, знает любой охотник.

Я не полез ему в волю. Воли там на две ложки, и та не по моей части. Вошёл выше, в горячее и мутное, где у него лежит всё сразу: тяжесть тела, голод, жар от гари, чужой визг. Ни одной мысли. Месиво.

И закинул в это месиво образ самки.

Не картинку, а запах и след. Мол, прошла только что. Левее. Уходит.

Подбросил и отпустил.

В ответ в меня вошёл жар, тяжесть, голод и то, о чём в приличном обществе молчат. Я взялся за поручень, пошатнулся, глядя на свои сапоги.

Врать дольше секунды у меня бы не получилось, но дольше и не понадобилось. Его всю дорогу тянуло туда же, куда и всю волну, я только напомнил, куда именно.

Платибелодон задрал башку и взревел. Не так, как ревут на боль. Протяжно, с переливом, аж стёкла бы задрожали, будь они тут. Развернулся на месте, снеся попутно несколько средних тварей, и пошёл влево, вперевалку, набирая ход, ошеломлённый и целеустремлённый одновременно.