Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 3, страница 69 – Миф Базаров

А в ту ночь оставила. Сама, обеими руками настежь. И он тоже. Мы оба раскрылись и оба занялись друг другом, а не тем, чтобы лезть в голову. Потом блок встал обратно, будто и не падал.

Но я теперь знаю про себя то, чего раньше не знала. Есть один человек, которому я готова открыть всё. Не приоткрыть, а открыть, до самого дна. Только он. И от этого знания внутри дрожит сильнее, чем от любой твари за внешним кольцом.

Потому что открыть ему всё — значит остаться без последнего, что меня держит. А я ведь открою, стоит ему позвать. Вот что страшно. Не он страшен, не она. А что открою и не пожалею.

Наутро после той ночи я проснулась одна.

Его вещей нет: ни кобуры, ни рубахи на стуле — забрал всё, пока я спала. На тумбочке остался только мой револьвер. Ни записки, ни слова.

Ушёл, не разбудив, а я ведь, наверное, впервые так крепко спала.

И я до сих пор не знаю, почему. Перебрала всё. Может, спугнула — тем, что на одну ночь перестала держать лицо, стала собой, неизвестно ещё какой. Может, ему хватило и одной ночи. Может, работа позвала на рассвете. Не знаю. Знаю одно: легла рядом с человеком, а проснулась рядом с пустым местом. И это так и не зажило.

Ревную? Нет.

Ревность — это «он мой». Чей он — мне дела нет. Мне дело до того, что от одних чужих рук на его поясе у меня дрогнули пальцы и сбился счёт. Что я не справляюсь. С собой не справляюсь. А я всегда справлялась. Это всё, что у меня есть.

Дыши. Вдох на четыре. Задержать.

Я разжала кулак. Перчатка развернулась — мятая, в белых складках поперёк. Расправила её о бедро, медленно, тщательно, будто это сейчас самое важное дело на свете.

Воронов опустил подножку, перекинул ногу через седло. Девушка соскользнула следом, оправила платье, встала рядом с ним — близко, привычно, почти касаясь плечом.

Надо идти. Я ведь по делу приехала, не любоваться. А весь двор смотрит, как я не могу отойти от своего «Ижа».

Повесила перчатки за ремень. Лицо ровное. Пошла к ним навстречу.

Димка шагнул вперёд, и по роже я всё поняла раньше, чем он раскрыл рот. Не друга он собрался выручать. Он предвкушал. Скрестил руки на груди и расплылся в улыбке, как мальчишка перед собачьей грызнёй: ну-ка, ну-ка, сейчас две девки сцепятся, полетят шпильки да волосья.

Видно, всё ж таки что-то в нём шевельнулось: ни то совесть, ни то опаска перед Вороновым. Улыбку он подобрал и выпалил громко, не пойми к чему:

— О, Черкасова! Какими судьбами? Тебя ж в Новогородске бумажки марать оставили.

— Намарала уже, — сказала я ровно. — Вот, догнала.

Старику я кивнула — Соколов кивнул в ответ, папиросу изо рта не вынул. Волкову кивнула тоже. На Воронова глянула ровно, как на любого, и он на меня — так же ровно, и по этому «ровно» нельзя было прочесть ничего: ни мне в нём, ни ему, дай бог, во мне.

А потом повернулась к девушке.

Она смотрела прямо, спокойно, без вызова. Красивая. Из тех, кого не стыдно вести под руку через любой бальный зал.

— Мария, — я протянула руку.

— Анастасия, — она вложила ладонь в мою. — Сорокина.

Рукопожатие вышло короткое, ровное. Две вежливые ладони. И между нами сразу легло всё, чего вслух не говорят, — она ведь тоже не дура, считала меня.

Я отпустила её руку и повернулась к Воронову.

* * *

Я опустил подножку и сошёл с «Урала». Мотор уже молчал — заглушил его, едва Черкасова встала напротив. Настя соскользнула с седла следом, оправила платье, встала рядом со мной — близко, почти касаясь плечом.