Книга Погрешность, страница 116 – Э. Шрайбер

— Третьи сутки.

Он ничего не сказал, но через полчаса рядом со мной оказался Торкель, который до этого носил камни у дальних груд, и с тех пор до конца дня он ходил за мной шагах в пяти.

Я это заметил и не стал ничего говорить.

К вечеру спросила Уна.

— Не спишь, — сказала она. Не вопросом.

— Не сплю.

— И не хочешь?

Я подумал.

— Не хочу, — сказал я.

Она взяла меня за запястье и постояла так, считая. Потом посмотрела в лицо, оттянула веко — тем же движением, каким оттягивала Кассию, — и хмыкнула.

— Ляжешь сегодня, — сказала она. — Хочешь или не хочешь.

— Я не устал.

— Я вижу, что ты не устал, — сказала Уна. — Ты второй такой за три дня. Первый лежал под навесом без памяти.

Она не отпустила запястье.

— Голова тяжёлая? — спросила она.

Я хотел сказать «нет».

— Тяжёлая, — сказал я.

— Мутит?

— Немного.

— В глазах?

— Мутно.

Уна отпустила руку и вытерла ладонь о передник — она всегда так делала, когда не знала, что думать.

— Слушай сюда, — сказала она. — Я тридцать лет лечу. Человек, который весь день таскает камни в гору и не устаёт, — это здоровый человек. Человека, которого при этом мутит и у которого тяжёлая голова, — это больной человек. Одновременно так не бывает.

— И что это значит?

— Это значит, что я не знаю, что с тобой, — сказала Уна. — Я тебе это говорю прямо и врать не буду. И знаешь, что мне не нравится больше всего?

— Что?

— Что я это уже второй раз за три дня говорю. — Она подобрала свою сумку. — Про твоего приезжего я тогда сказала: пустой, как ведро, из которого вылили воду.

Она посмотрела на меня.

— А ты полный, — сказала она. — Как ведро, в которое льют и льют.

Она была права дважды.

Я весь день таскал камни от осыпи, по двести шагов в гору, и мышцы не гудели, и спина не ныла, и дыхание не сбивалось. И при этом всё время ловил себя на том, что смотрю в одну точку и не помню, сколько уже так смотрю.

Тело работало, а всё остальное — нет.

Как будто из меня вынули человека и оставили того, кто носит камни.

Вечером я обошёл все одиннадцать груд.

Не знаю зачем. Просто обошёл, посмотрел на каждую и на каждой поправил один-два камня, где кладка легла неровно.

У последней остановился.

Последней была отцовская.

И меня прорвало.

Не постепенно. Не так, что защипало в глазах, а потом стало хуже. Я стоял, наклонившись к нижнему ряду, чтобы поправить камень, который лёг на палец левее, чем надо, — и вдруг обнаружил, что не могу разогнуться и что у меня трясутся руки.

Я сел на землю рядом с грудой и заревел.

Никогда до того я так не ревел — ни в детстве, ни в ту жизнь, ни разу за все годы. Это было не похоже на плач. Это не было похоже ни на что: тело делало это само, без меня, и остановиться я не мог, даже когда захотел.

Я просидел так не меньше четверти часа.

Все мои расчёты за день оказались неверны.

Я весь день разбирал, почему ничего не чувствую. Я вывел, что это не из-за пролома, — потому что не чувствовал и раньше. Я вывел три случая за осень, и они сложились в ровную линию, и линия эта показывала на меня.

Я построил на этом целое объяснение, и оно было стройное, и в нём сходилось всё.

Оно было неверно от первого до последнего слова.

Ничего со мной не сделалось. Ничего во мне не выело. Я не разучился чувствовать и никогда не умел меньше других.