Книга Погрешность, страница 117 – Э. Шрайбер

Просто до меня доходило дольше.

Вот и всё. Вот и весь ответ, за которым я гонялся с полудня.

Мне надо было положить одиннадцать груд, обойти их все и вернуться к отцовской, чтобы понять то, что мать поняла на второй ступени длинного дома, когда посмотрела вправо, на дальний скат кровли.

Потом кончилось.

Так же, как началось: само. Я сидел на земле у груды, мокрый и пустой, и было уже темно, и с фьорда тянуло холодом.

И вот когда мысли наконец собрались обратно, я сообразил то, что должен был сообразить утром.

Брина не было.

Я стал вспоминать день с самого начала и не нашёл его нигде.

Не было у первой груды. Не было у нашей. Не носил камни — а он носил бы, он камни носил всегда, при его росте это неудобно, и он всё равно носил.

Не стоял в толпе.

Не подошёл ко мне — а Брин подошёл бы. Он ничего не сказал бы, он вообще редко что-нибудь говорит в таких случаях, но он подошёл бы и постоял, как постоял Рольф.

Я в тот день видел половину посёлка и разговаривал с третью.

Его не было.

Я встал и пошёл вниз.

На склоне уже никого не было — все разошлись, пока я сидел, и последние огни на тропе успели уйти к посёлку. Груды в темноте не видно совсем; я шёл на ощупь и один раз чуть не свернул ногу.

Асгейра нашёл у длинного дома.

Он и в тот вечер не сидел дома: обходил дозоры, ставил людей и сверял, кто где встал.

— Брина сегодня не видел? — спросил я.

Асгейр подумал.

— Нет, — сказал он. — А что?

— Ничего.

Он посмотрел на меня — я не стал ничего объяснять и пошёл дальше.

Рольфа я встретил на верхней улице, Ольгерда застал во дворе.

Никто не видел.

Ольгерд сказал, что заходил вчера насчёт сундука — того самого, — и мастерская была заперта. Он решил, что Брин на завалах, и не стал искать.

Хаука я нашёл у сараев: он как раз заступал в дозор.

Он сказал, что видел свет в мастерской — вчера, когда возвращался с площади.

— Когда именно? — спросил я.

— Да уже под утро. Мы там до рассвета провозились.

— Он работал?

— Не знаю, — сказал Хаук. — Свет был. Я мимо шёл, стучать не стал: думал, человек занят.

Я пошёл домой, потому что Уна велела лечь, а спорить с Уной в тот вечер было выше моих сил.

Лёг.

Не спал.

Дом в тот вечер был другой, чем накануне.

Накануне он стоял пустой — в нём не было отца, и это было первое, что чувствовалось с порога.

Теперь в нём было полно людей.

Приходили, похоже, с самого вечера, и разошлись ближе к утру: несли еду, потому что так положено, и оставались посидеть, потому что так тоже положено. Мать всех принимала, кормила и разговаривала, и с каждым говорила о нём, а не о себе.

Хельга сидела в углу и молчала.

И когда за последними закрылась дверь, дом стал уже совсем не тот: в нём остался запах чужой еды, сдвинутые лавки и три человека, которым нечего было друг другу сказать.

Мать собрала посуду и вымыла её всю, до последней миски, хотя спать оставалось всего ничего.

Потом легла.

Я лежал в темноте с тяжёлой головой и мутью в глазах, слушал, как не спит мать, и складывал.

Брин не пришёл на похороны Хальвара.

Он знал отца давно — я никогда не спрашивал сколько. Он ставил кровлю на нашем доме. Он молча выходил ночью на тропу, чтобы кто-то знал число моих попыток.

Он не пришёл.

Мастерская заперта с позавчерашнего дня. Свет в ней горел вчера под утро.